Зимние забавы и их последствия

— И ещё одну, — вновь протягивает наполненную горько пахнущей микстурой ложку Федя. — Царенька, ну же, не упрямься. Это для твоего же блага. Выглядел утопавший в ворохе одеял государь мало сказать плохо, а чувствовал себя и того хуже. Тело его бросало то в жгучий жар, то в морозный холод. Меха и одеяла казались жёсткими, свет свечей — до белых кругов перед глазами ослепляюще ярким. Голова кружилась, а каждый вздох отдавался колющей болью в горле и в рвано вздымающейся груди. — Отравить меня вздумал? В пыточную отнеси! — резко отвернувшись от кравчего, шипит сквозь зубы Иоанн. — Пусть Малюта вместо дыбы этим дознается. — Царен … — потянувшись было за государем, попытается возразить Федя, ставшим уже привычным полушепотом. Четыре дня, как обладавший недюжим слухом Иоанн мучался ужасными головными болями, а слобода погрузилась в безмолвие. По центральным палатам передвигались не иначе как на цыпочках. Во дворах молчали даже собаки. — Кому сказал? — сильно охрипшим рыком перебивает его государь. — Брысь отсюда, пока сам в подвалах не запел. На точенное Федино лицо опускается тень. В натопленных и пропахших микстурами покоях повисает пелена тишины. Знал юноша давно суровый норов своего полюбовника, как и то, что жизнь его не будет длиной. Но всё же может из-за врожденного упрямства или ещё чего раз за разом искушал судьбу … — Ванечка, — еле слышно зовет кравчий. Так и не получив ответа, одетый лишь в великоватую ему, Иванову, сорочку, юноша по широкой постели осторожным котёнком подкрадывается ближе к венценосному полюбовнику. Мягкие перины почти не чувствуют гибкого тонкокостного юношу, пока он не оказывается прямо над решившим, что тот ушел, Иоанном. — Вдруг тебе хуже станет, — алые губы невесомо, словно дуновением ветерка целуют покрытый испариной висок. Любого другого, посмей он бесшумно подобраться к нему за спину, Иоанн бы тот час заколол, но на свое чудо лишь обернул взор. И, встретившись с сапфировыми глазами, раззадоренный невинной лаской, припадает к тонкой лебединой шее. Василёк юный. Ну вот как на него гневаться? — Ради меня, — почувствовав перемену, смелее трётся носом об острую скулу Федя. Не в силах сопротивляться ангельскому голосу своего волчонка, Иван всё же заворожено принимает отвратительное лекарство. Тонкой змейкой улыбка расцветает на юном лице. — Сладко? — заранее зная ответ муркает опричник. Серо-голубые очи его шаловливыми чертятами переливаются в мягком свете свечей. Это тебе Ванечка за застенки. — Колдун ты Федька. Из рук твоих что угодно приму, — скривившись, вздымает покрасневшие хворью очи к потолку государь. — Даже истинно адское пойло. Федя иронично приподнимает угольную бровь: «Еще раз Ваня выйдешь на мороз лишь в кафтане самим чёртом для твоего сиятельства стану.» — Почти угадал, — смешливо радуясь правильности догадки государя, восклицает опричник. — Мёд с редькой и ещё кое-чем. — И чем же, лебедь моя? — не сводя глаз с полюбовника, поглаживает тёплую молочную щеку царь. На что микстуры ему? Шелковистая кожа его Федюши — вот самое лучшее, дарящее силу снадобье. — Ты не хочешь знать. Поверь мне, — поправляет смоченную холодящим настоем повязку на государевом челе Федя. — Лекарь сказал, что варево тебя мигом на ноги поставит. — Пиявка аглицкая, — зло сжимает в кулак расшитое серебром одеяло Иван. — Руки бы ему оторвать за подобные лекарства. — Пиявка? — загорается интересом Федя. Какую диковинную животину в этот раз вычитал царенька в заморских книгах? Унизанная драгоценными перстнями длань Иванова по шее спускается на изящную талию полюбовника. Сквозь полупрозрачную ткань на мраморной коже виднеются алеющие следы любви их неудержимой. — Да, барсёнок, — ласково поясняет Иван. — Приставучее, сосущее мою кровь существо. На болотах живёт. — Эка невидаль! У нас тоже подобная водится, — разочарованно цокает кравчий и, склонившись к ухмыляющемуся Ивану, на ухо хитро шепчет: — Царицей кличем. Только супругу её не говори, а не то на плаху меня отправит. Под зычный смех государя Федя, будто засмущавшись, опускает сверкающие очи долу. Знал опричник, отрадней он Ване, чем высланная в столицу кабардинка, что из года в год всеми правдами и неправдами безрезультатно пыталась привлечь внимание холодного к ней государя. То праздник аль еще какую придумку выдумает и в слободу заявится, то в надежде обеспокоить Ивана, больной прикинется. С самим же опричником, после того самого первого раза, лишившись пары дегустаторов и привезённого с родины коня, напрямую воевать страшилась, исподтишка слухи о его похождениях распускала. От некоторых даже у видавшего виды Федьки розовели уши и расширялись грёзы. Кое что они даже с государям опробовали. Наслаждаясь озорством мальчишки. Иван оглаживает сильной рукой упругие Федины изгибы и, больно оставляя свою метку, прихватывает вертлявую, выглядывающую из под сорочки ягодицу. — Эй! — обиженно потирает уязвленное место Федя. — Царенька! — Неужто сам царицей стать хочешь? — бархатисто дразнит опричника Иван. — Ещё чего! Зимой и летом в душном тереме сиди да девок розгами стегай. Хотя... — с мечтательной томностью тянет опричник. — Нагих девок или еще лучше, юношей розгами. Когда под венец? Отец согласен. Федя даже опомнится не успевает, как оказывается неподвижно распят на широком ложе. Нерушимой скалой вжимая тонкие запястья и придавив лодыжки, над ним возвышается царь. Черты лица его искажены гневом, а глаза горят адским пламенем. Ястребом Иван медленно склоняется к лицу замершего Феди. — Мой ты Федька! От макушки до пяток, — рычит государь в ухо своему кравчему. — Узнаю, что позволил кому взять себя, мало не покажется. Обоим … — Думаешь, земщина аль крестьяне мне дороже тебя? — не моргая, смотрит прямо в хищные глаза Федя. — Первый. Ты, Ванечка, и единственный. Никогда не предам тебя. Не учуяв лжи в облике полюбовника, государь отпускает запястья и обессилено опадает на ложе. — Говорил тебе, потеплее шубу одень. Одень, Ванечка! — укутывает развернувшегося из кокона мехов царя Федя. — Но нет. Царенька ведь у меня самый умный, сам все знает. И что в итоге? Два дня уже как охрип и горлом мучаешься. — Не гневи, шельма, — зло хрипит Иван. — Выпорю. - Выпорешь, обязательно, выпорешь, - принялся хлопотать над снадобьями Басманов. - Но потом, когда выздоровеешь. - Балую я тебя больно, - констатируя заключает Иоанн. - Поведай ка лучше, что при дворе, пока я в хвори, происходит. Небось, земщина о моем упокоении уж свечи ставит. — Были и такие, но мы к ним уже давеча наведались. Твоя душенька в полной безопасности, — сверкнув коварной улыбкой, принимается задувать свечи в опочивальни Федя. — Кто? — следя за тянувшимся к высоким канделябрам опричником царь. Коварная рубашка то и дело поднималась всё выше и выше, а маленькие ямочки упругого задка выглядывали из-под ткани. Но вот последняя свеча погашена и покои погружаются в темноту. — Калинины и Кошкины, — дёрнув завязки змейкой, выскальзывает из тонкой сорочки кравчий. — Все мужчины на том свете, а осознав вину, женщины, преисполненные благодати, разошлись по монастырям и исправно молятся о твоём скорейшем выздоровлении. — Откуда знаешь? — О, царенька! После моей науки они вряд ли об ином помыслить отважатся — забирается опричник на ложе и, повернувшись спиной, подлазит под теплую государеву руку. Иваново тепло ласково обволакивает и усыпляет Басманова. — Вновь за свое взялся, — сонно воркует, крепче сжимая медвежьи объятья государь. Бархатистая кожа обнаженных крепких ягодиц соблазнительно прижимаются к его твердеющей плоти, а цветочный запах кудрявых волос, словно запретный плод, щекочет ноздри. Сонный и разомлевший в тепле юноша зазывал перевернуть себя на спину, закинуть стройные ноги на плечи, развести округлые половинки в стороны и входить в жаркое тесное нутро. Пока мальчишка не стал бы срывая голос кричать от удовольствия. "Нет. Нельзя" — мысленно обрывает себя Иван. — Иди к себе, Федюш, — ласково поглаживая плоский живот, кивает на двери смежных покоев Иван. — Останешься подле меня, хворью сляжешь. — Не заболею, государенька, — улыбаясь, сонно обвивает обнимающую его руку юноша.

* * *

— Государю перечить смеешь! — грозной тенью надвигается царь на загнанного в угол Басманова. — Сейчас же вернись в постель, дабы лекарь продолжил лечение. — Лучше смерть, — шустрой лисицей проскальзывает к окну опричник. И, лихо перепрыгнув через перила, с криком "айда" сигает вниз. Оставив остолбеневшего немца-лекаря, царь неспешно походит к окну и опускает взор вниз. Мягко приземлившись, мальчишка, вовсю отряхиваясь, как раз поднимался с колен. Но, заметив государя, улыбается от уха до уха и, помахав рукой, спешит скрыться. На дне глубоких Ивановых глаз поселяется тёплая улыбка. Мальчишка не уставал удивлять его. — Стража! — громом проноситься по слободе.