Призрачный Ветер Тайги...

Морозная стужа витала в воздухе за окном, создавая узоры на окнах, и вальсируя в танце снежинками. Воистину, лучшие времена передающие суть красавицы-Зимы. Погода так и звала выйти на улицу, и насладиться игривыми блёстками кучи снега. Покидать снежки, скатиться с горки на ледянке, сделать милого снежного ангела, и просто сказочное время для маленьких ребятушек. Об одной из таких и будет наш сегодняшний рассказ…

6:59

*Дом Петровых*

С минуты на минуту должен прозвенеть будильник с намеренно противным писком, что подобно молотку по колокольне будет эхом звенеть в голове девочки, намереваясь разбудить уже не такую маленькую Олю. Сейчас девочка крепко спит, прижав к груди плюшевого кролика с серой шёрсткой. Плотные шторы перекрывали солнечный свет, а гробовая тишина в комнате создавало весьма жуткую атмосферу бездонной пустоты. При тщательном всматривании, на секунду, даже скорее на миг можно было увидеть чью-то фигуру, зловеще возвышающееся над скрутившуюся в клубочек Олю. Костлявые лапы и густая шерсть тянущиеся к единственному открытому участку тела — голове. Однако стоило спасительному свету распространиться по всей комнате, как тут же все страшные видения исчезали, словно кошмары из снов. Этот раз не стал исключением. Стоило секундной стрелке совершить свой последний оборот вокруг всей площади часов, как по щелчку пальцев мелодия будильника пронзила гробовую тишину комнаты. Юная леди морщит моську, и высунув ручку из тёплого одеяльца прямиком в холодную стужу, нащупывает нужную кнопку, и прекращает раздражающую мелодию, спросонья больше напоминающий писк маленькой мышки. Укутавшись с головой обратно в царство тёплого одеялка, Оля всеми силами старается вернуться в мир сновидений. Впрочем, этому ей препятствует стук в закрытую дверь. — Оля, пора вставать! Тебе скоро в школу! Ты же не хочешь пропустить свой первый день? — донёсся откуда-то женский голос — Н-нет, ма-а-ам. Сонно промямлила девочка, даже не открыв глаза. У неё не было ни малейшего желания выбираться из царства сновидений в ледяной мир. За дверью послышались отдаляющиеся шаги, а Оля, не долго думая, вновь погрузилась в свой безопасный и красивый мир полный красок и теплоты. С момента гибели её брата прошло больше года. За столь продолжительный срок многое изменилось в семье Петровых. И особенно это затронуло самую младшую. Ей потребовался не один месяц, что бы смириться с потерей любимого брата. И пускай столь сильная потеря пошла на пользу взаимоотношения семьи; родители наконец перестали ссориться по пустякам, стали уделять больше времени маленькой дочери, даже летними каникулами смогли выбраться всей семьёй на поездку на пикник, где хорошо провели время. Ну и про могилу старшего сына конечно же не забывают, они посещают его раз в каждый месяц. Спустя столько времени они наконец стали той семьёй, о которой Оля так мечтала — как раньше. Однако шрамы могут только затянуться, но не исчезнуть. Особенно сильный удар по психике пришёлся для младшей из Петровых. Она испытала сильный эмоциональный шок, что по сей день грызёт её откуда-то изнутри. Таких слов как «апатия» или «депрессия» были незнакомы юной девице, а потому со временем стала воспринимать эти чувства как что-то нормальное. Первое время так и вовсе круглыми сутками лежала в кроватке, и слёзно смотрела куда-то в потолок. Не было настроения на игры, на любимые вкусности, даже сил что бы просто улыбнуться. Походы к психологу так же почти ни к чему не привели. Девочка не хотела разговаривать ни с кем. — Оля! Спускайся скорее! У нас для тебя сюрприз! Донёсся мужской голос снизу. Приподнявшись, Оля потёрла заспанные глаза, после чего попыталась открыть их. Эффекта от сея действия было катастрофически мало, шторы ведь всё ещё занавешаны. Нехотя, девочка отбросила любимое одеяльце в сторону. Туда же, лишь на пару секунд, полетела и игрушка. Босые ноги опустились на холодный деревянный пол. Странно, ведь она не помнила что оставляла окно открытым на ночь. Обычно мама перед сном всегда закрывала его. Зима как-никак. Продрожав на месте пару секунд (хоть на ней и была пижама), маленькими шажочками она направилась к шторам. Заранее зажмурив глаза, Оля отдёрнула шторы. Холодный морозный свет мигом заполнил всю маленькую комнату. Потянувшись, Оленька направилась к ванне, что бы умыться и переодеться в любимую повседневную одёжку. Уже стоя перед зеркалом, предварительно наполнив ладошки холодной водой, она растирала лицо. Стоило ей вытянуться в полный рост, как в зеркале тут же отразилось её печальное выражение лица. В голову тут же стали лезть навязчивые воспоминания. Невольно, в голове воспроизводились те ужасные дни, когда она страдала от потери старшего брата. У неё случилась самая настоящая истерика, что продолжалась порядка нескольких дней без перерыва. Она не могла поверить, что её любимого Тошика больше нет. Больше нет родного брата, что играл с ней в самые разные, порой даже глупые игры. Больше не было брата, что читал ей сказки перед сном, когда мама была не в настроении для этого. Не было того, кто нарисует ей милого динозавра. Его просто не стало. Оля отвернула лицо от зеркала. Пожалуй, хватит с неё тревожных воспоминаний… уже больше года прошло, у неё любящие родители что не ругаются каждый вечер из-за пустяков. Совсем скоро она впервые за долгое время выйдет на улицу, познакомится с другими детьми, возможно даже заведёт парочку друзей. Ей нельзя сейчас унывать! Нельзя опускать руки!.. Смерть брата не должна пройти напрасно… Почистив зубы, и попытавшись воссоздать старый образ наивной, немного глупенькой Оли, она в припрыжку поскакала вниз на встречу сюрприза.

7:09

— А вот и наш маленький кролик прискакал! Шутливым тоном прокомментировал глава семейства, покажись Оля в кухонном проёме — Присаживайся, Оль, после завтрака небольшой сюрприз и в школу. Таким же позитивным тоном сказала женщина, обернувшись на девочку. Конечно, что, как не сюрприз, способен на время заглушить странную пустоту где-то внутри? Одно только упоминание о школе заставил на секунду подкоситься ноги Оли. Что-то явно пугало её от одних только мыслей связанных с ней. Так глупо… всё время мечтала выбраться из дома, что бы просто прогуляться по неизведанным территориям, а сейчас она готова разрыдаться, лишь бы не уходить из зоны комфорта. В любом случае, сейчас ей некогда думать об этом. Прежде чем её поведут за ручку подальше от дома, нужно позавтракать.

7:17

Оля глазела в замёрзшее окно, и хомячила печенье. Она уже закончила с завтраком, и теперь занялась чаем. Конечно, к напитку она почти и не притронулась, отмахивалась тем, что слишком горячий. Впрочем и родители не спешили ругать за это. Её голова непроизвольно была забита размышлениями о школе. Вчера мама разговаривала с ней об этом. Хотя это больше походило на предупреждения. Но в особенности ей запомнились слова о том, что ни она ни отец не смогут быть рядом. И что ей настало пора принимать решения самостоятельно. Оля не хотела идти в школу, ей казалось, что это очень скучно и неправильно, что ей надо учиться. Даже не смотря на попытки матери объяснить, что школа не только поможет ей узнать много нового и интересного, но также даст возможность общаться со сверстниками. От горьких мыслей отвлёк голос отца, оповестивший о сладком подарке перед первым шагом во взрослую жизнь. Заботливая мама выключила свет, позволяя одиноким свечам расставленным на расстоянии друг от друга сиять подобно тому тусклому огоньку, что всё ещё тлеет в крошечном сердечке младшей из Петровых. Напевая мелодию, глава семьи вальяжно приближал праздничный торт к расплывшейся в улыбке Оли. Краем глаза она зацепилась за одинокий стул напротив. Интересно… был бы Антон так же счастлив за младшую сестру, как её родители?.. - Загадай желание, дорогая! Перевёл на себя внимание голос матери. Их счастливые лица… так напрягают. Всё с такой же натянутой улыбкой, Оля перевела взгляд напротив себя. Прошло уже больше года. а она всё ещё скучает по старшему брату. Ей. так страшно выходить из зоны комфорта. Ну что ж. возможно это глупо, но она знает что загадать на этот праздник Оля скрестила ручки в замочек, прислонила к губам, закрыла глаза и тихо-тихо, почти безмолвно что-то прошептала. Набрав в лёгкие побольше воздуха, одним разом сдула все 8 свечек. Аплодисменты от родителей, крики радости, и плохие мысли сами собой уходят куда-то в Бездну Сладкая часть быстро закончилась, и вот Оля с кислой миной стоит перед шкафом, не решаясь открыть и достать из него худшее, что девочка не любила больше всего. Вздохнув от безысходности, она достала из злополучного монстра так ненавистную с первых же секунд школьную форму. Она насупилась, когда задумалась о том, что надо носить эту форму каждый день. Ей всегда нравилось одеваться в яркие и необычные вещи, но теперь ей нужно было носить обычную серую юбку и белую рубашку, как все. Быстро переодевшись, девочка спустилась вниз под радостные возгласы родителей что-то вроде: «только посмотрите на нашу красавицу!». Радовало, что в первый школьный день ей разрешили взять любимую игрушку зайчика. Одевшись потеплее, она вышла из тёплого домика прямиком в ледяную бурю, вместе с матерью.

7:49

Густой Лес

На улице стояла морозная погода. Мать шла вперёд по направлению к начальной школе их посёлка, держа за руку свою дочурку, Олю, всё никак не желая отпускать ребёнка в свободное плавание. — Мам. а мне обязательно держать тебя за руку, пока мы идём?.. - Конечно! Лес видела какой тёмный сейчас? — Но. можно хотя бы не так сильно сжимать руку? — ныла девочка, жалобно глазея на свою мать - Оль, не придумывай, нормально я тебя держу! К тому же так я уверена, что ты точно не потеряешься и не отстанешь от меня. — Но ма! — она не успела договорить, как мать тут же перебила её: — Никаких «но»! Я всё сказала! Давай быстрее, а то опоздаем. Тихо цокнув языком, она демонстративно отвернула голову, выражая обиду!.. Впрочем, женщина даже не смотрела на неё, так что смысла от сея поступка было минимально. От скуки, Оля решила поозираться вокруг леса. Она не рассчитывала увидеть что-то интересное, помимо бесконечных столбов старых деревьев. В такое время большая часть живности впало в спячку. А оставшаяся часть попряталась в своих норках, в ожидании рассвета. Уже отчаявшись, Оля хотела опустить глаза себе под ноги, как что-то отразилось ей прямо в глаз, заставив поморщиться. Потерев глаза, девочка тут же стала хаотично мотать головой из стороны в сторону, как в её поле зрение, всего на пару секунд, попал чей-то силуэт. Всего на секунду, но этой секунды вполне хватило, что бы разглядеть блондинистые волосы, квадратные очки, аккуратно уложенную причёску, и до боли знакомое выражение лица. Встретившись взглядом, фигура тут же растворилась в метели, а в голове маленькой девочки щёлкнул вопрос:

«Тошик?..»

По пути к самой школе они заметили странного вида паренька, который был слишком похож на Антона. Как только их взгляды пересеклись, Оля словно на секунду впала в ступор, потому как не могла поверить своим глазам. «Тошик?..» — пробубнила Оля себе под нос. Так они простояли на улице перед входом, пока Мама не сказала… Маленькая Оля после смерти брата стала отстранённой от мира. Ей ничего не хотелось. Таких слов как «апатия» девочка ещё не знала, а потому принимала это состояние как нормальное… Она не была более способна на радость и игры, она просто существовала день за днем, не чувствуя интереса к чему-либо. Родители наблюдали за своей дочерью с беспокойством, пытаясь придумать способы вывести ее из этого состояния. Оле теперь восемь лет и она ходит в школу. В школе у неё было мало друзей, с которыми она почти не общалась… Оля продолжала быть робкой и замкнутой девочкой. Она проводила большую часть времени в одиночестве, читая книги или рисуя. Её родители были очень обеспокоены этим и пытались найти способы помочь своей дочери. Каждый день Оли был таким же как и все предыдущие. Лишь только по праздникам Оля дарила родителям свою наивную добрую детскую улыбку. Вот и на её день рождения мама и папа купили торт и украсили им праздничный стол. Однако девочке не было весело. Она думала о своём погибшем брате. И тогда, глубоко задумавшись, Оля загадала желание… Она загадала желание увидеть своего брата во сне и поговорить с ним. Когда наступила ночь, Оля легла в постель и заснула, пытаясь сосредоточиться на своем желании. То, что произошло дальше, она не смогла объяснить. Во сне она увидела своего брата, который стоял рядом с ней и улыбался. Он сказал ей, что все будет хорошо и пожелал ей счастья. Оля проснулась счастливой и уверенной в том, что ее брат всегда с ней рядом. Она не знала, было ли это сон или настоящее событие, но знала одно — она больше не будут грустить о своем брате, ведь он жив в ее сердце и побудитель к ее жизни…

— Сейчас мы войдём в школу, Оля. Ты будешь взрослой девочкой и будешь учиться с другими детьми. Мама всегда будет рядом с тобой, но ты должна быть смелой и самостоятельной. Оля смотрела на маму с недоумением и страхом в глазах, но пообещала себе, что будет стараться и не бояться нового. Мама сделала шаг вперёд и открыла дверь школы. Они вошли в тёплое помещение, где встретили директора школы. Тот оказал им тёплый приём и сказал, что учебный процесс уже начался, но Оля сможет вступить в класс на следующий день. Оля была напугана и не уверена, но она пошла в класс. Там было много других детей ее возраста, и учительница улыбалась им. Оля решила, что, может быть, все не так страшно, и начала рассматривать своих новых одноклассников. Находясь, непосредственно, в самом классе, куда её привела учительница, новой ученице, Ольге Петровой, представилась возможность рассказать немного о себе. Но, теряясь в сомнениях, Оля не знала что говорить, а просто стояла на месте и не могла связать и двух слов… Учительница заметила, что девочка испугалась и пока не готова рассказывать о себе. Она пришла к Оле и сказала: «Ничего страшного, Оля, не надо ни о чем беспокоиться. Мы рады, что ты теперь с нами и обязательно узнаем друг друга в ходе занятий и в классных мероприятиях». Всё было бы хорошо, если бы кто-то на задних партах не выкрикнул… — Оля Петрова?! Наверняка будет такой же нудной занудой, как и её братец… Резко вспомнив своего брата (что ещё сильнее заставило Олю загнаться в себя), на глазах появились слёзы, которые тут же скатились вниз по щекам, оставляя мокрую полосу. Она попыталась скрыть это ото всех, опустив голову вниз, и переминая пальцы рук. Учительница сделала замечание наглецу, после чего вежливо и учтиво предложила новоиспечённой ученице присесть за свободную парту, рядом с той самой странной девочкой, с которой практически никто не общается. Оля садится, и быстро вытирает слёзы, словно ничего не было. Она не пытается завести разговор, ну а соседке и с вещами нормально. Поднимается бурный шепот, от которого новенькой становится крайне некомфортно. В основном из-за того, что Оля прогуляла где-то полгода. Начинается урок, а девочка уходит в свои мысли.

***

Илья Козлов — Это 19 летний подросток, давно закончивший учёбу. Работал авто-механиком, от чего хорошо разбирается в машинах. Долгое время работал в городе, но вот когда выступила такая возможность, решил переехать в по своему родную деревню. Для него деревня родная по той причине, что в юном возрасте он частенько ездил в эту деревню к бабуле на каникулы. В деревне имел характер хулиган паренька. Грозой деревни, что своими шалостями портил кровь жителям, особенно местной милиции… Но с переездом в деревню Илья все поменял. Он понял, что настало время взрослеть и стать ответственным человеком. Вместо того, чтобы шалить и портить кровь местным жителям, он начал помогать им, особенно пожилым людям. Он ремонтировал починкой их старые машины, помогал с работами в садах и на огородах. Люди стали ценить его усердие и трудолюбие, а местная милиция перестала смотреть на него как на проблему. Илья быстро нашел новых друзей в деревне, они проводили время на природе, ловили рыбу и охотились на грибы. Он начал взрослеть и становиться душой компании. Он стал уважать старших и помогать им в любое время дня и ночи. И, хотя Илья отошел от своих прежних шалостей и жизни в городе, он не забывал о своих навыках в автотехнике. Он начал организовывать мастерские, чтобы помочь деревенским жителям починить свои машины. Он предоставлял свои услуги по честным ценам, не стараясь разорить людей. И вскоре его мастерская стала самой популярной в деревне. Илья понимал, что у него еще много работы и что он должен продолжать учиться и развиваться, чтобы стать настоящим профессионалом своего дела. Он был уверен, что он сделал правильный выбор, переехав в эту деревню, и что он многое сможет сделать для своих новых друзей и соседей. Но первым делом, он зашёл к себе в дом. Старый дом. Ковёр на стене, пыльные половицы и тёплый свет, наполняющий комнату. Вся эта утварь говорит об одном, о том, что Илья приезжал сюда на каникулы в раннем детстве. Всё в этом доме было ему как родное, как и сама его Бабушка… Илья вглядывался в стены, за которыми хранились старые воспоминания. Здесь он проводил каждое лето, играл в кованые бабочки, ловил зарницы и готовил вместе с бабушкой вкуснейшие десерты. Он снова ощущал запах соснового леса рядом с домом, слышал шум прибоя на песчаном пляже, видел маленький сад, где росли вишни и яблони, которые он сам сажал вместе с бабушкой. Но теперь бабушки уже нет рядом с ним, и он не может остановить время, чтобы сохранить этот дом и воспоминания в нем навсегда. Но он может сохранить дух места и передать его своим детям и внукам. Он может вернуться сюда каждое лето, чтобы проводить время с семьей и возрождать воспоминания. Старый дом останется в его сердце и душе навсегда, как воспоминание о детстве, о доме, который запомнился на всю жизнь. В первый же день своего прибытия, Илья, на сто процентов заряженный позитивом и хорошим настроением, решил навестить всех соседей, с которыми он раньше общался, но уже так давно не виделся… В первую очередь с их участковым, Константином Тихоновым. Илья захотел наладить хорошие отношения с этим добродушным дяденькой, ведь расстались они на крайне сомнительной ноте… Всё вроде бы как и неплохо, да вот сам старик всё никак не мог вспомнить этого дегенерата! Даже пришлось в старинных документах пошариться, что бы наконец таки выгадать момент и найти нужную папку с данными о тех, кто когда-то давно содержался на учёте. Среди прочих таких раздолбаев числился и наш ненаглядный Илья Козлов. Через их краткий диалог можно было только догадаться о том, что в прошлом Илья был той ещё занозой в боку для милиции, и настоящим кошмаром для всей деревни не только из-за постоянных шалостей, но и как такового характера. Крепкого… — А хотите… — начинает Илья, отводя руку куда-то в сторону, но при этом не отрывая своего взора от Тихонова — Я вам испеку мясной рулет по личному рецепту моей мамы?! — предложение звучало с энтузиазмом, поэтому Лейтенант притих на секунду — И что я буду с ним делать? Надкушу и он взорвётся к чёртовой бабушке?! — слегка с юморком вопросил участковый — Да нет же! — махнул рукой Илья — Поверьте мне, Я уже далеко не тот, кем был раньше! — Что ж, если всё так, тогда никто не будет тебе против! Делай только добрые дела и поступки совершай хорошие! — Ага! — закончил диалог Илья, и его взгляд упал на доску с объявлениями о тех, кто так или иначе находился в розыске — А кто рисовал этот рисунок? — спросил Илья, глядя на листок бумаги, на котором было нарисовано лицо с подбитой губой — Ах, дак это Антон ещё рисовал, покойный… — как-то невзначай обронил Тихонов — А что с ним случилось, ну, с этим Антоном? — не унимался Илья — Дак… Убили его! Вот у нас в участке как раз сидит его убийца, вот его и поспрашивай, наверняка, лучше знает, как было… — Хорошо… Подойдя к камере, в которой сидел Пятифанов, Илья ненадолго призадумался. Он сразу же захотел напомнить Роме о том, что когда-то давно они были с ним приятелями, и устраивали разный рукотворный конец спокойной и размеренной человеческой жизни… Для того что бы больше походить на хулигана, Илья даже снял очки и убрал их в карман, растрепал волосы, и притупил взгляд, что бы точь в точь подходить по описанию на среднестатистического гопаря или уличную мафию. Но Пятифан его не узнал. — Ну ты чего, Ромка, это ж Я! — не унимался Илья — Слушай, ты лучше бы к другим пристал, а от меня отцепился! — сказал ему Пятифанов — Иди, пудри мозги кому-то другому! На минутку ошалев от прямого посыла, Илья резко протиснул свои руки через решётку, схватил Пятифана за воротник, и прижал к холодным прутьям, ясно дав понять, что такой ответ его ничуть не устраивает. Он спокойным, но строгим голосом объясняет заключённому, что он здесь не ради издевательств или насмешек, а просто-напросто хочет выяснить, что произошло с тем художником. Да, если что, это часть характера Ильи. Сам по себе он спокойный, даже скорее добродушный парень. Однако если того требует ситуация, может и за базар хорошо пояснить. Рома вкратце рассказывает Илье всё, что знал об Антоне, и признался, что зарезал его в порыве слепой ярости. Но перед тем, как Илья окончательно покинет здание, Пятифан его окликает и просит передать слова извинений семье, члена которой он и убил. Илья реагирует на это немного неоднозначно, но надеется, что Роману от этого станет чуточку легче… Закончив все дела в милиции, Илья решил направиться в гости к Харитону, внучку которого хорошо знал, но не сказать, что был в тесных общениях… Дело в том, что раньше Полина была чуть ли не главным интересом молодой компании в плане подшучиваний. Харитон, как оказалось, крайне хорошо помнит этого сорванца и то, как он смеялся над его внучкой. Стоя в дверях, Илье было ужасно неловко… Чувство неловкости пожирает его изнутри, ведь в детстве Полина была одной из основных жертв подшучиваний со стороны Ильи и его компании. Он вспоминает, когда Полина во всю убегала в слезах, пока он злорадно смеялся над этой мелкой плаксой… Опустив глаза, и сгорая от стыда, парнишка уже собирается драпать прочь, однако предложение зайти, выпить чаю с тортиком заставляет задуматься. Ему было крайне противно отказывать пожилым людям (ещё и инвалиду). Но как оказалось, у них нашлась масса общих интересов! Илья рассказывал Харитону о машинах и их деталях, а Харитон рассказывал Илье всякого рода страшилки, которые обычно рассказывали детям на ночь что бы те в лес гулять не ходили. Полина тем временем занималась игрой на скрипке и рассуждала о своём. Придя домой, она негромко крикнула о том, что вернулась. Увидев чужую обувь, и знакомый голос, её сердце на секунду забилось сильнее, а глаза расширились. Она не могла поверить в то, что слышала. Подбежав, и взглянув в проём кухни, она застыла в безмолвном разочаровании… Он был и правда так похож на него… На секунду, силуэт Ильи и вправду заставил её поверить, что это Антон. — Ох, Полина! — обрадовался Илья встрече — Ты, должно быть не помнишь меня? Я Илья! Илья Коз… Но на этом моменте Полина резво ускакала к себе в комнату, даже не дослушав его до конца… Покинув наконец дом Полины, Илья понадеялся настроить контакт и с другими семьями этого посёлка. Ему было интересно узнать об некотором происшествии, произошедшем несколько лет назад, где до определённого момента пропадали дети. Следующие в его списке были семья Петровых. С главой семейства Илья подружился быстро. Борис Петров сам приехал в его мастерскую, для того что бы проверить свою машину, ибо в последнее время у него были неполадки с двигателем. Ну, делать нечего, Илья достал инструменты и принялся возиться с приборами. Управился всего за пару часов. В другой же раз, когда представился случай поговорить с Борисом, вышел на кладбище, куда Илья пришёл навестить могилу своей покойной бабушки, и для того что бы немного почистить участок. Вдруг краем уха он услышал уже знакомое имя. Как оказалось, Борис остановился недалеко что бы закурить. Ну и это ничто иное, как первый шаг к раскрытию дела! — Здравствуйте! — Илья подошёл к Борису — Здравствуй! — сказал Борис — Это ж ты мне машину чинил позавчера? — Да, это я! — похвалился Илья — Но я к вам не за этим… — А что случилось? — Когда я ходил проведать нашего участкового, он мне рассказал о рисунках некого Антона… Он вам не родственник? — Ах, Антон… так это сын мой, ныне покойный… — А что с ним всё-таки произошло? — полюбопытствовал Илья — А его Ромка зарезал, чет они там не поделили… И вот нету теперь Антона… — А как похоронили? — Странно, скажу я тебе, очень странно… — В каком смысле? — Когда его нашли на улице мы его сразу себе и забрали, только вот потом тело пропало бесследно, и в могиле лежит пустой гроб. — Это как вообще? — искренне недоумевал Илья — А вот так! Сами не поймём, то ли украли его, толи потеряли где-то. — Вот, значит, как. Ну, всего хорошего! — помахал рукой Илья — И тебе не хворать!.. Эх, чем-то ты даже похож на Антошу-то нашего… — проговорил в след Илье Борис Илья решил как-нибудь навестить семью Петровых. Правда, живут они на самом краю посёлка. Но это не проблема! Илья всегда найдёт способ выкрутиться… Ох, Илья… Его детство пахло железом, перегретым солнцем, и рублеными голосами взрослых, что спорили о долгах и справедливости громче, чем о погоде. Девяностые не учили мягкости — они ломали молочные зубы о камни, и Илья рос так, словно каждый день был маленькой войной, в которой он не просил участвовать. Отец его… странный человек, в котором тихий зверь жил бок о бок с бесконечной усталостью. Он не был злым, но жизнь сделала его острым. Коллекторы пришли однажды — как всегда приходят те, кто уверен, что закон стоит на их стороне. Они ошиблись: у измученного человека законы внутри переплавляются быстрее. То, что случилось в тот вечер, в посёлке передавали шёпотом — будто слух рождает туман. Следов почти не нашли, доказательств — ещё меньше. Газеты что-то писали, но быстро забыли: слишком много было кровавых историй в то время, чтобы каждая становилась легендой. Отец сел не за убийство — за налоги. Ирония тех лет: можно было сломать любого, но если не заплатил государству — держи срок. А Мать… она не выдержала. Сначала потеряла сон, потом себя. Илья сбежал — не от ответственности, не от страха, а от чувства, что стены их квартиры начали смотреть на него, будто знают слишком много. Посёлок встретил его сырым воздухом, заросшими огородами, и тем странным ощущением, что будущее, каким бы оно ни было, можно всё же построить. Но девяностые — это длинная тень. Илья вырос под ней, и та тень стала его внутренним зверем. Тем самым, который однажды узнает в Олиных глазах родное отражение.       Его детство начиналось в городе, шумном, тесном, пахнущем бензином и хлебом с ближайшего киоска. Илья рос в обычной семье, настолько обычной, насколько могли быть семьи в те годы, когда обыденность сама трещала по швам. Отец работал на крупном предприятии, держался за свою должность, как человек, цепляющийся за край обрыва. Работа была не просто работой — она была якорем, смыслом, гарантией, что дом не рухнет под весом счетов и тревог. Но однажды предприятие обанкротилось. В девяностые банкротства не выглядели как скучные статьи в газете — они были похожи на землетрясения, что разносили судьбы по углам. Людей выбрасывали на улицу без объяснений, без денег, без будущего. Отец пришёл домой поздним вечером. Его шаги были какими-то пустыми, словно внутри него по дороге высыпали песок. Он молча сел на кухне, сложил руки на столе и долго смотрел в одну точку. А мать… мать всё повторяла, что «оно ещё наладится», хотя голос у неё дрожал, как у человека, который врёт не кому-то, а конкретно себе. Долги начали расти так же тихо, как ржавчина. Первое письмо от коллекторов пришло в сером конверте без фамилии — просто адрес. Потом пришли ещё. А потом стали приходить сами люди. Они не кричали, не ломали двери — девяностые были временем, когда давление становилось искусством. Они просто стояли в подъезде, смахивая пепел на плитку, и говорили отцу такие вещи, от которых даже стены сжимались. Илья слышал их хриплые, ленивые голоса. Он слышал, как отец после этих бесед долго сидел ночью в темноте, стискивая ладонями голову. А потом наступил тот день. Тот, который стал трещиной, расколовшей жизнь пополам. Отец ушёл утром. Сказал, что пойдёт «разобраться», и голос его был слишком ровным — таким ровным, каким бывает только у людей, что уже приняли решение, от которого нет дороги назад. Он взял старое охотничье ружьё — Илья это видел. Слепая надежда шептала, что он берёт его просто для защиты, ведь мало ли что. Но правду Илья понял позже. Тела коллекторов нашли не скоро. А точнее — не нашли вовсе. Нашли лишь машину, стоявшую у самой кромки леса, и следы борьбы, которые почему-то никто не спешил расследовать. Но Илья знал. Он помнил тот вечер, когда отец вернулся — бледный, с красными руками, пахнущий железом. Он сказал, что принёс «мясо на суп». Илья видел эти куски в эмалированной кастрюле. Тяжёлые, плотные, с неправильными, слишком человеческими изгибами. Он знал. Нет, Он был уверен, что это была никакая не свинина!.. Но он молчал. Молчание было подобно огромному камню, который давит грудь, но ты держишь его, потому что если отпустишь — рухнет всё. Он не мог предать семью. Не мог выломать стержень отца, который, возможно, сделал самое ужасное… чтобы защитить их. А мать… мать тогда ещё была здорова. Почти. Почти… Потом пришла милиция. С подозрением на убийство. Доказательств не было, кроме чужих слухов и следов в лесу, которые давно смыло дождями. Но государство девяностых умело выбирать удобные обвинения: за убийства посадить не получилось, а вот за неуплату налогов — пожалуйста. Несколько месяцев за решёткой. Несколько месяцев, что стали для семьи болезненным, душным кошмаром. Мать начала оседать внутрь себя, словно чернильное пятно на бумаге. Она повторяла одни и те же фразы. То смеялась ни с того ни с сего, то плакала над пустой тарелкой. Её глаза постепенно наполнялись пустотой, которая пугала сильнее любого ночного шороха. Иногда Илье казалось, что она смотрит сквозь него, будто он тоже стал призраком в этом доме. Когда отец вернулся — измученный, с серыми кругами под глазами — семья не стала прежней. Они жили вместе, но каждый по отдельности, как три острова, упрямо дрейфующие в разные стороны. Но однажды Илья понял, что больше не может там быть. Двери квартиры, пропитанные запахом беды, начали давить на него. Тихие разговоры родителей в ночи уже звучали как шорохи, от которых мурашки бежали по спине. Илья собрал вещи и ушёл. Убежал. Не в поисках свободы — в поисках воздуха. Деревня встретила его тишиной, которая казалась спасением. Но тень девяностых бежит быстрее любого человека. И тень его семьи, и отца, и тех зловещих фрагментов в кастрюле — всё это укрылось внутри Ильи, глубоко, как холодная заноза. Он привык к ней. Научился жить с ней. Даже не замечать порой. Но эта заноза — и есть то, что однажды заставит его узнать себя в глазах другой, такой же потерянной души.

***

Посёлок дышал зимней тишиной; день уже клонился к закату, и снег — тот самый первый, запоздалый, скудный — лежал лишь тонкой мукой на земле. Илья шёл к дому Петровых неохотно, но решительно: что-то внутри, почти инстинкт, толкало его проверить, как живут соседи. Он давно уже слышал о них — о тёплом, надломленном семействе, где отец Борис держался изо всех сил, а мать Карина будто выцветала понемногу. И о девочке… молчаливой, странно тихой для своего возраста. Дом встретил его мягким светом из окон, словно кто-то поставил лампу под слоем тумана. Борис открыл дверь сразу, будто ждал — широкоплечий, с усталым лицом, но с той простой, честной улыбкой, что появляется лишь у людей, которые держались слишком долго, чтобы потерять доброту. — О, Илья! Да заходи же, чего стоишь на морозе! — Борис хлопнул его по плечу — Слушай, я всё хотел тебя отблагодарить за ту машину, ты мне реально жизнь спас. — Да ладно, вам, пустяки! — Илья привычно отмахнулся, ступая через порог — Только не говорите, что она опять враскорячку встала. — Да нет, пока дышит. Заходи, садись к столу. Каринка как раз чай заварила. Кухня встретила его теплом. Настоящим. Домашним. Не тем душным теплом, которое бывает в квартирах, где все раздражены и боятся лишний раз скрипнуть стулом, а тихим, уютным, мягким, от которого вдруг болит горло, будто вспомнил, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. Карина поставила на стол кружку. В её глазах была усталость, но не та, что делает людей злыми, а та, что делает их добрыми до боли. — Проходи, Илья. Мы всегда рады. Он хотел что-то ответить, но взгляд его зацепился за фигуру у дальней стены. Оля. Тонкая, как берёзовый побег. Косы растрёпаны, будто она только что сняла шапку. На лице — ни улыбки, ни хмурости, ничего. Чистый, гладкий лист. Такое выражение бывает у детей, которые слишком рано научились прятать всё, что чувствуют. Она смотрела на него, не мигая. Илья чуть наклонился, нашёл ту самую тёплую, чуть насмешливую интонацию, которой всегда пользовался с детьми, когда пытался им понравиться. — Привет, маленький зайчонок! — сказал он, уголками губ улыбаясь — Ты что же, хочешь со мной поиграть? Очки сверкнули двумя солнечными бликами, и на миг показалось, будто он несёт в дом свет, которого здесь давно не хватало. — Не-а… — Оля медленно качнула головой. Она произнесла это коротко, мягко, но в её голосе что-то странно дрогнуло. Потом — лёгкий, будто сорвавшийся смешок: — Хах… ха-ха… — Но смех был пустым, словно кто-то дёрнул за ниточку, и звук вылетел без души. Она опустила взгляд в кружку, где чай отражал тусклый свет лампы — Ты так похож на Антона… Илья замер. Слова прозвучали неожиданно, будто девочка нечаянно выронила что-то слишком тяжёлое, чтобы держать в руках. Оля смотрела в чай так, словно увидела там не собственное отражение, а чью-то тень. Кто-то важный. Кто-то потерянный. Мать её чуть вздрогнула. Борис быстро отвёл взгляд. Тишина в комнате стала липкой, как промёрзший воздух перед снегопадом. А Илья… Илья почувствовал, как внутри что-то тревожно звякнуло. Неотвратимость. Похожесть. Зеркало. Он улыбнулся мягко, успокаивающе — так, как редко улыбался, только когда хотел быть честным. — Антона, говоришь?.. Интересное сравнение, маленький зайчонок… Оля не ответила. Она лишь слегка сжала пальцами край кружки, будто держалась за обломок лодки посреди большой воды. И в эту секунду, тихую, почти невидимую и… …между ними что-то связалось. Тонкая нить, которую не видно, но от которой мороз по коже идёт. Илья почувствовал её. И Оля — тоже. И вот оно. Молчание, наступившее после слов Оли, растворилось постепенно, как сахар в горячем чае. Карина тихо придвинула к Илье тарелку с печеньем в форме зверушек — явно купленных ради детей, но почему-то выглядевших так, будто их выбирали с особой нежностью. — Ешь, Илюш. — сказала она, устало, но тепло — Ты же наверняка одними бутербродами питаешься. — Ну… бывает. — Илья хмыкнул, неловко почесал затылок. Борис рассмеялся глухо, от души, по-домашнему: — Да он вечно так. Я же его помню, когда он малой был, ему скажешь «поужинай», а он на улицу бежит, потому что пацаны драку затеяли. — Неправда! — возмутился Илья, хотя уголки губ предательски дрогнули — Драки были не всегда. Иногда мы просто спорили, кто быстрее до пруда добежит. — Угу. — Борис потёр бороду, покачал головой — А потом кто-то в воду улетел. С рыбой. Карина едва заметно улыбнулась, впервые за вечер искренне — не обязанностью, не воспитанной мягкостью, а тем редким, блестящим светом, который возникает, когда вспоминают времена, где не было трещин. — Антон тоже так говорил… — тихо заметила она — Что «не всегда драки». Вместе с Ромкой Пятифановым, чёрт бы его побрал!.. Слово Антон обрушилось в комнату, как лёгкий снегопад: тихо, красиво, но ощутимо. Оля вздрогнула. Илья перевёл взгляд на девочку. Она всё ещё держала кружку двумя руками — маленькими, тонкими, будто они были созданы для того, чтобы стирать карандашные рисунки или прижимать к груди плюшевого зайца. — Я его знал, этого Ромку. — сказал Илья мягко, осторожно выбирая слова, чтобы не задеть лишнего — Мы вместе в пятом классе окно выбили. — Господи… Это были вы?.. — Карина прикрыла лицо рукой — Ну… — Илья тихо рассмеялся — Технически, да. Но мы свалили всю вину на футбольный мяч!.. — Это был кирпич, Илюха. Кирпич! Вы с ума сошли тогда. — Борис фыркнул, едва не подавившись чаем — Ага. — Оля неожиданно подала голос, взгляд медленно поднялся к Илье — Антон рассказывал. Что кирпич «сам» прыгнул ему в руки… — Ну да. Он же магией владел. Кирпиче-привлекательностью. — Илья улыбнулся так тепло, что даже лампа будто стала светить ярче. Оля попыталась сдержать смешок, но уголок губ дёрнулся. Впервые. И на миг в её лице мелькнула та девочка, которой она могла бы быть, с искоркой в глазах, со светлым смехом, без этого тяжёлого, пустого взгляда, полного штормов. Карина, будто стараясь удержать этот хрупкий момент, быстро продолжила: — Я сегодня, кстати, отнесла Тихонову пару рисунков Антона. Помнишь, Борь? — Да. Пускай хоть что-то лежит у них в деле. Там такая пачка, страшно смотреть. А у Антона талант был… Пускай помнят, что он ребёнок был, а не кто-то там. — Борис кивнул, подвинул тарелку ближе к Илье. Илья замер. Он не ожидал, что слово дело так больно заденет внутри. Но он выдохнул, ровно, спокойно, и спросил: — Покажете… когда-нибудь?.. Его рисунки? Карина кивнула. Даже с лёгкой благодарностью — будто он попросил о чём-то важном, что было нужно и ей самой. Оля тихо стукнула пальцем по своей кружке: — Он мне обещал динозаврика нарисовать… — пробормотала она, почти сердясь — Меня это радовало… Потому что… ну, потому что ему всё всегда удавалось… Илья наклонился к ней чуть ближе. — Мне даже не всё удавалось! — сказал он негромко — Уверен, и ему тоже. Просто он не показывал. Оля медленно подняла взгляд. И в нём было… что-то изменившееся. Как будто внутри её маленького закрытого мирка кто-то тихо открыл окно. Борис решился сменить тему — грубо, но по-доброму: — Кариночка, ты же хотела рассказать Илье про этот… как его… «Мир Диснея»? Карина фыркнула. — Я мечтала детей туда свозить. Думала, знаешь, вот будет у нас отпуск и мы сорвёмся. Карусели, шоу, сказки… Хотела я, чтобы они хоть раз посмеялись по-настоящему, знаешь, от души. Чтобы забыли обо всём этом… Об кутерьме этой деревенской!.. Оля тихо буркнула: — Антон боялся тех больших кукол. — Ну вот! — Карина вздохнула — Значит, я бы его туда силком притащила. Илья мягко добавил: — Я тоже их боюсь. До сих пор. Эти огромные морды… вечно улыбаются… — Он скорчил комичную гримасу отвращения И — чудо — Оля хихикнула. По-настоящему. Тихо, но живо. Борис и Карина переглянулись. Ибо впервые за долгое время смех Оли не был искусственным, оборванным, похожим на кашель души. Комната вдруг стала теплее. Илья ощутил это всем телом. Он сидел здесь меньше получаса, а уже будто стал частью этого дома, драмы, боли, надежд… И в то же время… у него внутри крепла странная, тихая, тянущаяся нить — к девочке, что сидела напротив. Зайчонок… Тонкая нить, хрупкая, но удивительно сильная. Как связь. Он видел в её глазах не Антона. А себя, маленького, потерянного, боявшегося этого злосчастного мира. И понимал: это место станет для него не просто временной остановкой…

***

Где-то далеко, между слоями пространства, где границы вселенных мягки, словно лёгкий туман, открывается ход. И из него выходят двое. Песец Светик — белоснежный, будто сотканный из рассеянного северного сияния. Его глаза мерцают точками света, как будто он носит в себе карту всех миров, где уже успел побывать. Он идёт лёгкой походкой, будто даже гравитация разных вселенных не вправе давить на его лапы. Рысь Тёма — гибкая тень с янтарным взглядом, где лениво и опасливо тлеет внимание. Он любит отпускать ехидные комментарии, любит притворяться равнодушным, но стоит Светику шагнуть чуть правее или левее — Тёма всегда рядом, как будто так оно и должно быть. Они вышли из прохода в мир CC-847, укрытый вечерним сумраком: свежий воздух деревни, дальний лай собак, пахнущий дымом снег — всё здесь по-человечески спокойно. И именно это спокойствие вызывает у них особую внимательность. — Ну и что, Светоч, опять не туда? — лениво протягивает Тёма, встряхивая ушами. — В CC-843 мы полдня гонялись за какой-то «веткой судьбы», а её там и близко не оказалось!.. Светик усмехается, проводя хвостом по воздуху так, будто проверяет текстуру реальности. — Тёма, не ной… Мы сюда не случайно вышли. Тут нитки тянутся куда ровнее. И Оля… — Светик на секунду замолкает, будто прислушивается к далёкому сердцебиению чьей-то судьбы — Вот она, тот самый узелок. Маленький, но цепляющий за всё будущее. Тёма фыркает, но без злобы. — Маленькая девчонка… и мы должны переписать через неё историю? - Он делает шаг, и его тень будто течёт по снегу — Наши наниматели, конечно, извращённые стратеги, но ладно. Девчонка милая. И… весьма полезная!.. Светик смеётся, мягко, будто в нём переливается первый утренний луч. — Инструменты бывают разными. Главное, не ломать раньше времени. Тёма смотрит на него боковым взглядом: — Звучишь так, как будто хочешь её удочерить!.. — А почему нет? — искренне отвечает Светик — Она хорошая. И в ней много пустот, которые кто-то должен заполнить. Можно вылепить из неё замечательную личность. — Ну да! — зевает Тёма — Лепи. А я буду наблюдать, чтобы ты не налепил чего-то слишком… сияющего. Светик усмехается: — Вот поэтому ты и нужен рядом. Ты — тень, я — свет. Баланс, Тём. — Иди ты! — но в голосе Рыси звучит тёплая, почти домашняя нотка Они идут по заснеженной тропинке, и снег под лапами скрипит аккурат, будто уступая дорогу гостям из других слоёв мира. Перед ними — огни дома Петровых, приглушённые, уютные. Внутри — чай, тихие разговоры, хрупкая девочка, которая впервые за долгое время смотрит на Илью с хоть каким-то теплом. — Мы пришли вовремя. — шепчет Светик — Как всегда! — отвечает Тёма, и уголки его рта приподнимаются И между вселенными — на секунду — становится тихо. Снег под лапами чуть потрескивал, словно старое радио, ловящее чужие частоты. И в этом похрустывании слышалась та едва уловимая нота — будто нечто невидимое наблюдало за двумя путешественниками столь же пристально, как они собирались наблюдать за Олей. Тёма первым заметил это. Он остановился, приподнял голову, взглянул на звёзды — и они, казалось, на миг замерли. — Свет… ты чувствуешь? Светик остановился позже, мягче. Будто знал заранее, что Тёма всё равно обернётся. — Да. Реальность здесь дрожит. Не от страха… от вопросов. Тёма усмехнулся, но совсем слегка — в уголке рта, как кошка, которая вдруг увидела в пустой комнате движение. — Ты опять говоришь загадками. — Не я. Мир говорит. - И правда — вокруг них словно сгустился воздух. Не давил, не угрожал, а именно ожидал. Как будто сама вселенная CC-847, где всё «идёт ровно по плану», смотрела на них с лёгким подозрением: кто вы такие, чтобы переписывать чужую судьбу? Но Светик не отводил взгляда. Он умел разговаривать даже с молчащими мирами… — Знаешь, Светоч. — начал Тёма, когда они подошли поближе к дому Петровых. — Мне иногда кажется, что наша «работа». это всего лишь ширма. И что наши наниматели… используют нас не для переписи истории, а для чего-то другого. Светик улыбнулся — мягко, но с той хрустальной прозрачностью, что бывает у льда над быстрым ручьём. — Каждый использует каждого. Мир — это сеть нужд. И всё, что имеет разум, всегда хочет большего. Это нормально. Тёма фыркнул, но замолчал. Он не любил, когда Светик уводил мысли в философию — у него слишком практичный склад ума. Тёмка следил за нитями, за движением деталей, за маленькими механизмами внутри души. Он видел ложь и правду, замечал сдвинутые эмоции, слышал то, что люди называют «вторым смыслом». И именно поэтому он раздражался. — Просто… девчонка, Свет. Маленькая девчонка. Почему она? Почему именно она — ключ? Светик опустил взгляд на окно дома. Внутри, за стеклом, мелькнул силуэт Оли — худенькой, напряжённой, с тем тихим выражением, которое появляется у ребёнка, слишком рано увидевшего, как рушатся простые вещи: дом, семья, привычный мир. — Потому что она трещит. Тёма моргнул. — В каком смысле?.. — У людей это называется «надлом». Но у неё он… особенный. Трещина идёт не по характеру, не по эмоциям — она идёт по судьбе. Она как стеклянная фигура, которая вот-вот рассыплется… но если вовремя обжечь — станет хрустальной. Прочной. И уникальной. Тёма долго молчал. Неверие не появилось — он не был из тех, кто спорит напрасно. Но в его взгляде промелькнула тень беспокойства. — Свет… мы не просто «наблюдаем», да?.. — Мы никогда просто не наблюдаем. И эта фраза вдруг стала холоднее ветра. Когда они подошли ближе, к дому, всё было удивительно тихо. Обычный дом. Обычные запахи. Занавески едва дрогнули от движения Карининой руки — она налила чай. Илья склонился ближе к столу, что-то рассказывал. Борис поправлял бороду, довольно кивал. Но Светик и Тёма — чувствовали. Они стояли в тени в буквальном смысле, но и в метафорическом — ещё глубже. Мир внутри дома был тёплый, человеческий… и всё же в нём вибрировало мелкое, едва уловимое расхождение. Будто кто-то чужой в этом сюжете. Будто сама вселенная знает, что за ними пришли те, кто переписывает судьбы. Тёма нахмурился: — Мир тебя не любит, Свет. — Мир никого не любит. — Но тебя — особенно! Светик усмехнулся: — Он боится меня. И правильно делает. Трещины доверия растут. Когда Оля вновь мелькнула у окна, её взгляд как будто зацепил тьму, где стояли два странных силуэта. Она не увидела их — но почувствовала. Ребёнок всегда первым замечает несовпадение мира. Оля замерла на долю секунды. Плечи её чуть дрогнули. По губам пробежал еле заметный вопрос, который она ещё не могла сформулировать: «кто там?», «почему там?», «почему мне кажется, что в темноте кто-то стоит?». И Светик почти ласково шепнул: — Она готова. — Готова?.. — переспросил Тёма — Готова к чему? Светик посмотрел на дом с уютным светом, где всем казалось, что судьба наконец-то дала хотя бы крошечный шанс.

***

ФИНАЛ. Ветер в «Стране Чудес» был тёплым и сладким, будто его пропускали сквозь сахарные ваты. Над головами стонали цепями гигантские колёса обозрения, так высоко врезающиеся в небо, что казалось — цепляют ржавыми спицами поверхность иной вселенной. Оля стояла на балконе адского дворцового замка — огромной резиденции, украшенной чёрными стеклянными шпилями и огненными вывесками, будто созданной кем-то, кто одновременно любил красоту и ненавидел порядок. Эта архитектура — смесь цирка, храма и кошмара — стала её временным домом. Она стояла, опершись локтями на холодный камень парапета, жевала жвачку с равнодушной привычностью человека, который пережил слишком многое. Ей было шестнадцать. На первый взгляд — взрослая. На второй — хрупкая до боли в груди. И на сотый — всё ещё та девочка, стоявшая когда-то у окна деревенского дома и не понимающая, куда делся брат, которого она любила почти больше себя. Девять лет. Целая жизнь, упакованная в ком под сердцем. Она попыталась вспомнить, сколько времени провела здесь, в Парке Развлечений, но память играла с ней — как и весь этот мир. Время текло странно, как будто кто-то незаметно перетягивал часы туда-сюда, то ускоряя, то растягивая дни. Тёмка всегда говорил: — Здесь время не имеет смысла. Здесь оно не хозяин. Здесь хозяева — мы. И Светик, слегка улыбаясь, вторил: — Когда цель важнее дороги, время перестаёт быть дорогой. Оля уже давно перестала спрашивать, что это значит. Она просто жила. Ела карамельные яблоки. Срывала мягкую, как пух, сахарную вату. Пыталась найти сгущёнку — но её здесь не было, и каждый раз это почему-то делало день чуть грустнее. Оля могла бы считать это пленом. Но пленом это не было. Скорее — компромиссом. Платой за шанс. Песец и Рысь стояли за её спиной, прислонившись к каменной колонне. Тёмка листал какие-то документы, выудив билетницу — мятый футляр, в котором лежали яркие, но пустотелые билеты, способные перенести их в другую реальность. Светик перебирал ключи — не металлические, не магические, а те, что открывают события, а не двери. — Готова? — тихо спросил Светик, будто знал ответ заранее. — Какая уже разница? — Оля пожала плечами. — Вы же всё равно скажете, что я готова. Тёма усмехнулся: — Не всё решают эмоции, малая. — Они всё решают! — парировала она, и её голос был удивительно спокойным. — Если бы не эмоции, я бы давно сидела дома. Плакала бы над фотографиями. Или забыла бы всё. А я не забыла. И не собираюсь. Она снова посмотрела вдаль. Парк раскинулся на километры — лабиринты каруселей, мосты на переходах между улицами парка, фонтаны из огня факиров, колодцы с зеркальными стенами, мёртвые аттракционы, что оживали по ночам и манили детей призрачным светом. Здесь исполнялись мечты. Но так, как исполняют их зеркала: отражая сущность, но искажая форму. И всё же она любила это место. Любила, потому что здесь смогла выжить. Здесь смогла перестать бояться собственной тоски. Здесь научилась смотреть вперёд, не оглядываясь на кричащую пустоту в груди. Она выдохнула. Сладкий воздух обжёг горло. — Вы же сказали… — начала она медленно. — Что исправите мою судьбу. — Исправим. — Светик кивнул — Но не так, как ты когда-то мечтала. Скорее… Так, как ты сможешь выдержать. — А выдержать я могу многое, уж поверьте!.. — Оля повернулась к ним, и в её взгляде было железо — Ради семьи Я смогу. — И ради брата? — Тёма приподнял бровь Тишина упала между ними, как камень. Оля сглотнула. В груди что-то дёрнулось, но она держалась. — Если есть хотя бы шанс… хотя бы один… — её голос чуть дрогнул. — Я пойду до конца. Светик улыбнулся. Не тепло. Но честно. — Тогда у нас одна дорога. Тёма вытянул билет. На нём было выбито: CC-841 | Допуск: единичный | Направление: поиск — Пустая вселенная. — пробурчал Тёма — Почти без жизненной ткани. Но иногда такие просто лучшие для работы. Меньше занятости. Больше пространства для… скульптуры. Оля шагнула к ним. Сердце колотилось. Страх и решимость путались, как провода в старом телевизоре — но ток проходил. — Когда мы уходим?.. — Сейчас. — Светик протянул ей руку. — Ты сильнее, чем думаешь. Не забудь, ради чего идёшь. Оля кивнула. Она помнила. Каждый день. Каждую ночь. Она обещала себе, что однажды приведёт всю семью — всю — в «Страну Чудес». Не в этот адский, переломанный, жутко красивый вариант. Нет. В нормальный. Тёплый. Человеческий. Пока она жива — обещание живо. Это то чувство, когда детские обещания остаются единственным тем, что удерживает взрослых ещё в этом мире. Она взяла их руки. — Я справлюсь. Светик тихо сказал: — Ты уже справляешься. И мир вокруг начал расползаться, как пленка старого кино. Балкон растаял. Огненные карусели потухли. Сладкий ветер сменился ровным свистом пустоты. Оля шагнула в новую реальность — и впервые за длинные-длинные годы ей стало по-настоящему страшно. Но она не дрогнула.