Хроноклазм *

Эрскин (в помещении для медосмотров в призывном павильоне перебирает бумаги в принесённой с собой картонной папке): Так откуда вы, мистер Роджерс? Из Ньюхейвена? Или из Парамуса? Пять медкомиссий в пяти разных городах... Я не результатами интересуюсь. Мне важны сами пять попыток. Доктору Аврааму Эрскину не спится. Он ворочается в кровати: подушка будто сделалась каменной и давит голову, одеяло слишком тяжёлое и душит, а без него пробирает ознобом. Постель, разумеется, ни при чём. Мысли не дают покоя. Да, профессиональные вопросы, которые интересовали его, были вопросами глобальными. Почему одни люди сильны сверх меры, другие слабы и болезненны? Виновны ли сами недужные в своих бедах? Лежит ли причина их нездоровья в дурной наследственности? Или она связана с влиянием условий жизни? Он размышлял о том, есть ли возможность исправить досадные ошибки природы, и о том, каким путём пойти, чтобы добиться подобной цели. Но он не видел себя ни спасителем, ни губителем человечества. Поначалу даже не понял всего масштаба открытий, которые ему довелось сделать в своей тихой лаборатории. Сыворотка представлялась ему не более чем лекарством от многих недугов, средством избавлять людей от различных врождённых или приобретённых несовершенств. Именно в этом направлении Эрскин намеревался работать дальше. Однако те, кто трудился бок о бок с ним, разглядели потенциал сыворотки совершенно в другом. И донесли своё мнение до властей предержащих в расчёте на хорошую награду. Эрскин пришёл в ужас, когда результаты исследований оказались засекречены, лаборатория была переведена под полный контроль государства, а куратором всех работ сделался одержимый мыслями о могуществе Иоганн Шмидт. Эрскин пытался доказать, объяснить... Ни Шмидт, ни те, к кому через его голову обращался учёный, не желали ничего слушать. Им не нужно было лекарство для больных бедняков. Им нужно было средство для обретения особой, почти божественной мощи, — притом средство, которое принадлежало бы только одной-единственной, избранной, чистой расе, расе будущих хозяев всего мира. Шмидт пожелал первым причаститься этой сверхсилы. Заставил Эрскина выдать ему порцию сыворотки под дулом пистолета. Когда Эрскин увидел, что получилось в результате этого испытания, бОльшего потрясения он не испытывал за всю свою жизнь. Шмидт действительно обрёл сверхмощь. Но он сделался сверхмощным чудовищем. Ах... Эрскин отказался продолжать работу. Тюрьма, угрозы, избиения пугали меньше, чем повторное создание других подобных же монстров. Терять было особенно нечего, кроме собственной жизни. Тем более, что это стало бы своего рода искуплением: ведь именно из-за исследований Эрскина — ради того, чтобы он под давлением продолжал заниматься сывороткой дальше, — его семья попала в заложники и заразилась смертельной болезнью в Дахау. Конечно, оставались его рабочие записи, лабораторные журналы и списки веществ, которые использовались для создания препарата, оставались коллеги, знавшие существенную часть процесса изготовления. Окажись во главе лаборатории кто-нибудь более одарённый, чем её младшие сотрудники, кто-нибудь, способный на творческие взлёты, он мог бы попытаться усовершенствовать формулу Эрскина, создать свою версию магического эликсира... Но тогда Эрскин, по крайней мере, не нёс бы прямой ответственности за последующие результаты. На счастье или на беду, сведения о первом эксперименте каким-то образом просочились к противникам Шмидта и нацистской Германии. Эрскина выкрали из застенков, вывезли из страны, переправили через океан, в Штаты. Он не строил себе иллюзий, какова цель и цена его спасения. От него и здесь ждали препарата для создания сверхчеловека. Эрскин устал, слишком устал, чтобы спорить. И свобода ходить по улицам большого города, дышать воздухом не сквозь решётку оказалась слишком сильным искушением — вырвавшись из одной тюрьмы, он не находил в себе сил тотчас отправиться в другую... а именно туда привёл бы его отказ сотрудничать со «Стратегическим резервом». Что ж, он согласился. В расчёте, что будет просто имитировать процесс работы сколько сможет. Неготовую сыворотку ведь никак нельзя применять — вы же в курсе, господа, во что превратил испытуемого не доведённый до совершенства образец? Вы же не хотите тиражирования копий этого кошмара, не так ли? Реализацией столь замечательного плана Эрскин и занимался несколько лет подряд. Радовался, что ему удаётся дурачить власти своей «новой родины». Его проект не был приоритетным, это тоже играло ему на руку. Желаете получить результат наилучший и побыстрее, джентльмены? Увеличьте финансирование. Не можете? Тогда не рассчитывайте на ускорение исследований. Но... Натура истинного учёного подвела доктора, не позволила ему бесконечно заниматься топтанием на месте. Эрскин увлёкся, сам не заметив как. Совершенствование сыворотки двигалось вперёд, вопреки его собственным прежним намерениям. Правда, он принимал все меры предосторожности, чтобы никто не смог этого заметить. Технические записи он подделывал, результаты самых удачных проб старательно уничтожал, маскируя под оплошку или случайность, главные, критические изменения держал только у себя в голове. Эрскин был твёрдо намерен не повторить своей прежней ошибки. Одного Шмидта достаточно, даже сверхдостаточно. Только и утешения, что Красный Череп останется единственным сверхчеловеком в истории: пусть и наделённый особым могуществом, едва ли он один способен создать существенный перевес для зла. Он один не причинит большего количества разрушений и смертей, чем нацистская Германия, на которую он работает. Один не окажется способен погубить или взять под свою власть весь земной шар. События показали, насколько Эрскин ошибался в таком мнении. Шмидт сумел возглавить «ГИДРУ». Перешагнувший границы человеческого безумец во главе преданной ему организации сделался не призрачной, а более чем реальной угрозой миру. Особенно когда нашёлся гений, способный дать ему военные инструменты для господства или уничтожения. Эрскину показывали планы и разработки «ГИДРЫ», которые, подчас ценой собственной жизни, добыли агенты СНР. У союзных государств, сражающихся с Германией и «ГИДРОЙ», не имелось средств защиты от подобных видов оружия, не имелось также ни возможностей, ни столь же одарённых специалистов, чтобы создать в противовес что-либо действительно мощное за достаточно короткий срок. И Эрскин сдался. Нет, он по-прежнему сохранял стойкую решимость не позволить никому создать армию суперсолдат. Полковник Филлипс и сенатор Брандт, выбивший финансирование проекта у Конгресса, желают именно армию? Ну-ну... Эрскин не собирался озвучивать свои истинные намерения. Просто ключевые этапы синтеза окончательной, «идеальной» версии сыворотки он по-прежнему сохранял только в своём мозгу, и больше нигде. Не армия — отряд, один маленький диверсионный отряд... Такой, чтобы проникнуть на территорию, контролируемую «ГИДРОЙ». Отправить в небытие Шмидта и его техно-гения. Уничтожить производства. Нанести удар по немецкой нацистской верхушке. Может быть, даже не отряд. Может быть, пять-шесть человек. Может быть, три. Больше нельзя. Даже и трёх супергероев окажется слишком много после окончания войны. Слишком велико окажется искушение использовать их при неизбежном послевоенном переделе мира. Или они сами могут пожелать пойти по пути Шмидта и подгрести часть этого мира под самих себя. Шмидту, безусловно, необходимо противостоять, и без других сверхлюдей победы над ним не добиться. Но... во всяком случае, пока Эрскин изготовит только ОДНУ порцию сыворотки. Нужно посмотреть, как она повлияет не столько на физическое состояние первого испытуемого, сколько на его рассудок и этику. И вот до начала практических действий по реализации проекта «Возрождение» остались не дни даже — считанные часы. Сыворотка зреет в лаборатории. Говард Старк заканчивает монтаж установки, генерирующей вита-лучи. Группа кандидатов в испытуемые подобрана. Полковник Филлипс добился, чтобы армия выделила наиболее подходящие кадры: в лагерь Лихай едут отборные рядовые — физически крепкие, способные переносить нагрузки, привычные к трудностям, сильные, ловкие... Смышлёные, находчивые, умственно развитые: ведь тупые суперсолдаты равным образом непригодны к делу. Эрскин тоже отправится в лагерь послезавтра утром. У него будет две недели рядом с этими парнями. Две недели, чтобы пристально наблюдать за ними круглые сутки, брать на заметку их малейшие слабости, отмечать достоинства — и в конце сделать выбор. До чего же страшно будет, если он ошибётся! Элохим, о элохим адирим, — до чего же велик риск! Эрскин не выдерживает. Вконец измучившись, он с кряхтением садится на кровати, нашаривает тёплые тапочки, накидывает халат на пижаму и идёт в гостиную, налить себе немного бренди. Но и там, и по дороге обратно в спальню его не оставляют всё те же мысли. Как выделить из числа будущих кандидатов того или тех, кто не окажется в итоге вторым Шмидтом?! Эрскин укладывается в постель, тянется погасить лампу... и внезапно видит рядом с нею на прикроватной тумбочке армейскую папку из дешёвого коричневого картона. Чьё-то личное дело. Когда Эрскин выходил из спальни, разумеется, ничего подобного в этом месте не было. Что за глупость? Или диверсия? Или?.. Что вообще происходит? Эрскин готов смеяться над собой, одновременно дрожа от взвинченности и страха. Пока он был в гостиной, кто-то проник в его дом, в его спальню... Зачем — чтоб подсунуть ему вот это? Хотели бы дать информацию — дали бы обычным, нормальным способом. Хотели бы убить — убили бы как-нибудь по-иному, понадёжнее. Эрскин берёт папку и открывает её. Да, личное дело. Лишённое, правда, фотографий или словесных описаний того, на кого оно заведено. Только несколько типовых листков: имя, фамилия, родственники, болезни. Этих — целый букет. С первой же из списка, астмой, сразу разворачивают прочь из призывного пункта. Вот и тут в папке копия бланка об итоговом решении: штамп 4F, негоден. Э-э-э... Копии итоговых бланков. Пять штук. Парень приходил вступать в армию пять раз. Пять попыток записаться добровольцем. На разных участках, с фальшивыми данными о месте жительства, хотя любая подтасовка данных в военных анкетах преследуется по закону. Дата на первой карточке — восьмое декабря сорок первого: юноша отправился на призывной пункт немедленно после того, как Америка объявила о своём вступлении в войну. Эрскин понимает, что начинает тихонечко сходить с ума. Кто-то позаботился объехать энное количество призывных участков, отыскать среди сотен тысяч дел бумаги какого-то никому не ведомого парня, собрать их в одну папку и подбросить в квартиру доктора? Зачем? Да даже если бы доктору и взбрело в голову, что ему всё же требуется тот отбракованный доброволец, по которому из пяти адресов искать его — по тому, что в самой первой из справок? Так за полтора прошедших года парень наверняка давным-давно переехал. Что за глупый розыгрыш!.. Эрскин сердито захлопывает папку. На колени ему, на одеяло выпадает не замеченный прежде листок: маленький, квадратный, ярко-жёлтый, из необычно тонкой, ломкой бумаги. На листке странно — печатными буквами, будто ребёнок писал — и в то же время по-мужски уверенным, крупным почерком начертаны три строчки. Сегодняшняя дата и слова. «Этим вечером, около девяти. "Старк Экспо". Призывной павильон.» Абзац. «Не упустите его.» Эрскин вертит листок так и этак, пока он неожиданно не обращается в труху во влажной от пота ладони. Что за бред. Полная, идиотская нелепость. Что Эрскин забыл на «Старк Экспо»?! Он никогда не был любителем дешёвой популяризации прикладных отраслей науки. Тем более призывной павильон — что там делать, группа кандидатов в проект «Возрождение» давно набрана! Наконец, в деле нет фотографии. Стало быть, обращаться к дежурному в мобильном призывном пункте с просьбой последить, не появится ли нынче вечером в числе прочих парней и этот... как его... Стивен Грант Роджерс? А если тот на сей раз решит подделать и своё имя, не только лишь адрес? Что, подходить к каждому и уточнять имя, состояние здоровья, количество попыток завербоваться? Значит... доктору дают намёк, но решение принять он должен будет всё же сам. Значит, будет какой-то признак, по которому нужного человека окажется возможным узнать безошибочно. Авраам Эрскин в полном раздрае, злости, раздражении откидывает картонную папку на тумбочку, принимает снотворное и с головой укрывается одеялом. Но вечером, в половине восьмого, кладёт загадочную папку в портфель и садится в такси. — 111-я улица, пожалуйста. — «Старк Экспо»? — широко улыбается таксист. — Да, — сухо говорит Эрскин. — У меня там встреча. ...Доктор Стивен Стрэндж развеивает портал, через который наблюдал за Эрскином в далёком прошлом, и в удовлетворении кивает головой. Они только недавно познакомились с Капитаном Америкой; обстоятельства не позволяли тесного личного общения, но потом выдалось несколько часов пустого ожидания, и, чтоб скоротать время до предстоящих вскорости решительных событий, Стрэндж, Роджерс, Т'Чалла, Баки Барнс уселись на диванах в пустом баре поболтать, и Барнс какой-то шуткой натолкнул Роджерса на воспоминание, как тот пытался завербоваться в армию. — ...Эрскин перебирает те пять листков, а за стенкой стоит военный полицейский, — усмехается Роджерс. — Вот это и был тот случай, когда я вправду как следует струхнул. Барнс закатывает глаза и прикрывает лицо вибраниумной ладонью: господитыбожемой, каким же отчаянным и безмозглым всегда был его друг! А до Стрэнджа вдруг доходит. Пять листков отказа в одном личном деле? Да ещё в деле, собранном в ярмарочном павильоне? Каким образом справки за полтора с лишним года, из разных призывных участков могли попасть в одну папку? В сорок третьем году не было и мысли о перекрестных проверках дел отвергнутых призывников! Тем более — допустим, Аврааму Эрскину взбрело бы вдруг на ум пройтись по выставке, чтоб развеяться накануне отъезда в Лихай; но ему точно нечего было делать в призывном павильоне. Стивен Роджерс просто не мог сделаться Капитаном Америкой при подобных обстоятельствах. ...Доктор Стрэндж своим вмешательством аннулирует ошибку и заново направляет историю по её нынешнему пути.