Все, что было в лагере – остается в лагере

Конец смены всегда время тяжёлое. Усталость смешивается с тоской от ушедших дней детской сказки. А если к концу и лето подходит, то вообще хочется выть, уткнувшись головой в ствол сосны. Вроде радоваться надо, скоро вернёшься в город и отоспишься, начнёшь заниматься привычными делами и мотаться до любимого ларька с шаурмой, но Арину Игоревну это как-то не радует, не в последний день смены. Отсутствие сна сказывалось, тянуло уставшие тёмно-синие веки куда-то вниз, к земле, и желание спрятаться где-нибудь до последней ночной планёрки стойко укоренялось внутри. В последнюю ночь никто не спит, все ходят и следят, чтобы дети не решили, что королевская ночь — это что-то реальное и допустимое. И сейчас, пока в клубе ещё гремит последняя дискотека, можно улучить момент, чтобы спрятаться в беседке на отшибе лагеря. Сидеть в условной тишине чуть ли не под лавкой, словно обиженный ребёнок, и кутаться в вожатскую толстовку и такую же куртку. На улице не холодно, но ледяные пальцы не согреваются никак — в полумраке далёких фонарей видно синие ногти. Тут кажется, что никто не найдёт, с вопросами не пристанет и вообще можно подумать о вечном и болезненном. О том, что в голову лезет остервенело, словно министерские проверки — в лагерь. — Арина Игоревна, а я вас вижу! — звучит ребяческий голос откуда-то сверху. Старшая вожатая шумно вдыхает заветное «твою мать», от испуга задыхается и вздрагивает так, что валится набок. Миша Горшенёв, свесившись с крыши беседки, и правда её видит, смотрит с кривой улыбкой и глухо гогочет. — Миш, ты чё, конченый?! Нахера пугать-то! — Арина пытается отдышаться и не сорваться на благой мат. — Какого чёрта ты вообще на крышу залез?! Слезай быстро! Миша ловким движением встаёт на деревянный парапет беседки, а потом — на скрипучую лавочку. Быстро спрыгивает с неё и усаживается на пол рядом, всё так же сияя от удавшейся проказы. Арина Игоревна думает, что он её в могилу сведёт, и, честно, не против, если сегодня. — Ну давай, рожа довольная, чё хочешь? — В такую неприкрытую искреннюю радость поверить трудно, Горшенёв чаще просить чего приходит, расхолаживать дисциплину и панибратски канючить сигареты из помятой исхудавшей пачки. — Поговорить. — Со мной или с моей пачкой сигарет? Миша показательно дуется, смотрит обиженно и глазами своими щенячьими блестит так, чтоб до самой души добраться. Арина не ведётся, после окрашивания в рыжий она свою душу отдала в аренду. — Арина Игоревна, я человек компанейский, понимаете? — улыбается Миша и тут же тянет белую сигарету с кнопкой из предложенной пачки. Зелёный Филлип Моррис, или простое вожатское «малосольные огурчики» — самое лучшее, что мог предложить сельский ларёк за территорией лагеря. Колёсико зажигалки чиркает в хрупкой тишине, искрами вспыхивая рядом с лицом, и секундой спустя в воздухе медленно покачивается огонёк. — Я вот спросить хотел… Ну, вы же помните, что у нас на отряде с вами ещё вожатые стояли? Арина Игоревна глубоко втягивает табачный дым, так, что горло обжигает. Вопрос неожиданный, непонятно, с каких пор Миша предался ностальгии трёхлетней давности и чего ради ему захотелось додавить в старшей вожатой всю радость подобными вопросами. — Ну помню, — сухо отвечает она, стремительно выдыхая дым через нос. Думает, что если ещё недавно её темнота вокруг беседки бесила (корней на земле не видно — падай и лицом шишки собирай), то сейчас она очень кстати. Ведь на лице её Миша не увидит болезненное раздражение. — А они ещё работают? Ну, Алексей Игоревич и Даниил Ильдарович? На Мишином лице — детская наивность, такой же детский интерес, прикрытый сизым дымом сигарет. Он со своими вопросами не виноват, что лезет ковырять старые раны, за ними не скрывается желание навредить. Поэтому стоит собраться и разговор поддержать. — Нет, не работают. — А где они сейчас? Арина хмурится, пытается не выпалить первое, что в голову придёт. Потому что непрофессионально личные проблемы и горести вываливать на пятнадцатилетнего подростка. — Жизнь свою живут. Алексей Игоревич вот женился, того гляди свой отряд малышей будет. — Старшая вожатая пытается придать своим движениям привычную расслабленность, не дёргать плечами, не поджимать досадливо губы. Горшенёв и так почемучка хренова, завалит вопросами — и отвечай как хочешь. — А вы так и дружите? Ну, как тогда? — Миша в глаза старается заглянуть и Арина Игоревна ему дежурной улыбкой отвечает. Затягивается посильнее и кивает, избегая прямого ответа. У них с Мишей «как тогда» разное. Горшенёв помнит, как Арина с Лёхой под ручку прыгали с парапета корпуса, как смеялись в вожатской ночью так громко, что будили детей в соседних комнатах. У Арины это «тогда» слишком далёкое, будто из прошлой жизни. Она помнит, как трусливо напарник прятал глаза, боялся на её сторону встать, когда её уволить хотели за его ошибки. Как он солнечным утром Мишу поддержал, успокоил, отцу его косточки перемывал, а на планёрке ночью заявил, что его гнать из лагеря надо. — А Даниил Ильдарович? — Домой на север уехал. — Курить становится гадко, слишком уж часто старшая вожатая затягивается. Докуривает быстро и машинально принимается за следующую, иначе разговор не пойдет. — Три дня его провожали. Миша смену настроения всё-таки чувствует, плечом острым толкает и обеспокоенно вглядывается. То ли в слова не верит, то ли второй и третий уровень считывает и всю тоску в себя вбирает. Но они и правда провожали его все три дня. Пока Даньку, обмотанного покрывалом, не закрыли за дверьми тяжёлой грузовой машины. Не выдержал подковерных дрязг, лицемерия и безразличия к детям. И уволился, ещё долго бледной тенью себя самого ходил, чужие ошибки исправить пытался, но наделал своих. А потом не выдержал окончательно, завещав не быть подлецами и друг за друга держаться. Не удержались. — Да всё хорошо у них. — Арина Игоревна в ответ плечом толкает, улыбается широко и глаза прикрывает, выдыхает лёгкую струйку дыма и за счастливые воспоминания хватается. Как они втроём с домика директора зеркало воровали на корпус, как ночью детей на веранду выводили на эпицентр грозы посмотреть. — Это круто, ё-моё… — жалобно тянет Горшенёв, задирая голову к крыше беседки. — Я тут просто подумал… ну, что соскучился, понимаете, да? — Понимаю, Мишань. Сама такая же.

Предательство и смерть пусть остаются взрослым. Детство пусть остаётся детством.