Nach eigenem Wunsch verliebt

Стоял тёплый июльский вечер, когда в квартире у Вайса зазвонил телефон. На том конце трубки был взволнованный голос Генриха: - Помнишь, в списках был некий Тадеуш Стоковски? Запрос от племянницы из Кракова. Он ещё по всем архивам прослеживался. Так я его сегодня в адресной книге нашёл, в Марцане живёт! - Это точно он? Имя распространенное. - Может и распространенное, но в адресной книге он единственный. - Может, сын? - Мне где-то попадалось, что у него нет детей, погоди… - в трубке раздалось шуршание бумаг. - Ладно, я понял, можешь не искать. Как у тебя со временем в субботу? - Всегда выделена под наши встречи, ты же знаешь. Йоганн выдержал паузу чуть дольше обычного, потом сказал твёрдо: - Мы поедем к нему. - К кому? - Ну как, к этому Стоковскому. - Нет-нет, ни в коем случае. В документах шариться это одно, а с живым человеком видеться…ну что мне там делать? - Расскажешь о своих стараниях, обрадуешь старика, может, и он что-нибудь расскажет. - Я могу просто написать письмо. - А как же радость личной встречи? - С каких это пор одиночка-Вайс пропагандирует прелести личного общения? Тебя же под страхом смерти в люди не вытянешь! - Может быть, я под влиянием нашего общения пересматриваю свои привычки. - Или тебе нужно от этого Стоковского что-то, о чём ты не хочешь мне сказать. - Это не телефонный разговор, Генрих. Но я тебе непременно расскажу, если ты согласишься поехать. *** Утром субботы Йоганн заехал к Генриху на квартиру. - Тебе необязательно было заезжать сюда, мы могли бы встретиться где-то по пути. - Так оно вернее будет, - пояснил Вайс, - а то вдруг бы ты проспал или вовсе решил не ехать. - Обижаешь, я же обещал быть. И кстати, к слову об обещаниях… - Это вторая причина, по которой я заехал. - Неужто сверхсекретные сведения? - усмехнулся Генрих. - Отнюдь. И всё же я предпочту сказать тебе это здесь, чем в шуме трамвая или посреди улицы. - Ну так и зачем тебе нужна личная встреча со Стоковским? - Помнишь, в каком лагере его держали? - Как же. - Освобождением этого лагеря командовал мой отец. Незадолго до того, как исчез. - Интересное дело, - Генрих цокнул языком, - и откуда ты это знаешь, если он исчез? - От матери, она была радисткой при его группе. - Что ж, это многое объясняет. Равняешься на светлый образ отца? - Не скрою, он всегда был мне примером для подражания. - Примером, которого ты даже толком и не знал. - Война, милый мой. - А тебе, пожалуй, можно и позавидовать. Всё у тебя чётко и просто — идеальный герой-отец, о котором охотно рассказывает мать, всё замечательно вписывается в нынешнюю жизнь. Оно ведь даже и лучше, что его настоящего ты не знал. - Ты забываешься, Генрих, - голос Вайса подёрнулся сталью. - Что, не потерпишь сомнений в легенде? А подумай каково мне, всю жизнь жить в мире, победившем нацизм, и знать, что мой отец — среди побежденных, среди той мрази, о которой и за семейным столом не вспомнят? - Много немцев живёт с этим бременем, не ты один. - Мне-то от этого не легче! - Неужто и мать тебе ни одного хорошего слова не сказала об отце? - Она его презирала за то, что он не остался с ней. Ещё в войну надеялась удержать его, родив ребёнка. Но он отдалился от неё, сказал, что она его больше не интересует. А после войны совсем исчез — то ли союзники прихлопнули случайно, не дотащив до трибунала, то ли сбежал. - Твоя мать, должно быть, знатная антифашистка. - Таких сантиментов от неё не слыхал, республику она презирает. А с чего ты решил? - Обычно ведь стараются рассказать об исчезнувшем отце хорошее, даже если тот был отъявленный злодей. - Тогда почему ты так уверен, что твой старик — герой? Может, у нас у обоих папаши сбежали куда-нибудь в Аргентину? Ладно, шучу, - спешно добавил Генрих, увидев, как опасно холодеют глаза Вайса. - Мой отец действительно уехал в Южную Америку, - ответил Вайс морозно, - по заданию советской власти. На лице Генриха вовсе не отразилось удивления: - Дай угадаю: ловить таких, как мой отец? - Этого я не могу знать. - …Но ты так думаешь. Это ведь так хорошо подходит образу героя-освободителя. - Генрих, - Вайс внезапно шагнул вперёд и положил руку ему на плечо, - глупо злиться на меня за то, что делал твой отец. Я обязался помочь тебе справиться с такими чувствами, но для этого ты должен сам перестать их бояться! - …И для этого мы едем в Марцан? - Именно. Обувайся. Иногда логика Вайсовых проповедей о саморазвитии оставалась Генриху непонятной, но теперь, даже несмотря на этот недостаток, в ней было что-то привычное и даже успокаивающее, и задавать к ней те вопросы, что раньше, ему не захотелось. Когда Генрих наклонился, чтобы завязать шнурки, он заметил, что ботинки у Вайса были новые. *** Они приехали в старую часть Марцана, миновав несколько строительных котлованов, из которых должны были вырасти панельные дома — “задел под социалистическое будущее”, как гордо сказал Вайс, когда они проезжали мимо. На улице, где по городским данным проживал Тадеуш Стоковски, густо росли липы, закрывая собой строительные краны, и маленькие дома здесь выглядели совсем не по-столичному со своими скошенными рыжими крышами, тюльпанами в палисадниках и чудом не снесенной старой мельницей. Дверь им открыл маленький седой старичок с круглыми плечами. - Тадеуш Стоковски? - Да. - Брат Анджея Стоковски? - Да…простите, но кто вы, господа? Вайс рассказал о польском запросе и о их собственных поисках, позволяя Генриху добавить деталей своей работы. Старик, поначалу выглядевший обескураженным, слушал их с всё большей благосклонностью на лице и, когда гости упомянули племянницу из-под Кракова и показали письмо, выражавшее желание познакомиться с потерянным дядей, на глазах его заблестели слёзы. - Какой удивительный сегодня день, - бормотал он, глядя на протянутое письмо, - какой удивительный…Господа, что же вы стоите? Заходите, заходите. Генрих неуверенно глянул на Вайса. Тот решительно последовал за Стоковским. - Меня угнали в 42-м, - говорил старик, ведя их по узкому коридору в гостиную, - Анджея я с тех пор не видел…Как хорошо, что у него есть дочь! Давайте я угощу вас чаем, уважаемые…простите, не уловил ваших имён. - Я — Генрих, это — Йоганн. Но чай совсем не… - Генрих осекся, когда острый локоть Вайса толкнул его под рёбра. - Рад знакомству, очень рад. Присаживайтесь! - он показал на приземистый диван, - пойду поставлю чай. - Ты хочешь с ним ещё пообщаться? Мы же уже дали ему всё, что надо, - прошептал Генрих, пока старика не было в комнате. - У меня есть к нему вопросы, - строго ответил Вайс. - Про твоего отца? А мне обязательно тут находиться? - Мы здесь благодаря тебе. К тому же, думаю, рассказы старика будут тебе интересны. - Это ты считаешь, что они должны мне быть интересны. - Пожалуйста, Генрих, - Вайс положил руку Генриху на колено, - мне бы очень хотелось, чтобы ты остался. Под выверенной мягкостью голоса и теплом худощавой руки ползло нечто гипнотическое и непреклонное, и воля Генриха обмякла в этих невидимых кольцах. В дверях вновь показался Стоковски и вперевалочку добрался до стола. - Чай скоро будет, - сказал он добродушно, - а всё-таки расскажите, молодые люди, что же вас подтолкнуло заняться такими поисками? Дело недюжинное, а ведь лет-то сколько прошло. - Это он в качестве хобби предложил, - Генрих кивнул на Вайса, - у него отец в сопротивлении был, а он вроде как по стопам шагает. Вайс еле заметно поджал губы — но от Генриха, уже привыкшего видеть это движение на лице Вайса, оно не ускользнуло. - Генрих несколько упрощает. Но в некотором смысле так и есть. Тот подземный лагерь, в котором вы были…мой отец принимал участие в его освобождении. - Этот день выжжен в моей памяти, - неожиданно серьезно сказал Стоковски. - Возможно, вы с ним встретились тогда лично. Александр Белов, советский разведчик, но тогда ещё мог представляться Йоганном Вайсом. Глаза старика радостно загорелись: - А вам повезло! Вашего отца я помню. Статный молодой человек, всеми командовал, а потом и сам под вагонетку полез, чуть не убился! Ей-богу, мы с товарищами за него больше волновались, чем за себя. Ой, знаете, у меня где-то такая фотография есть… - он встал из-за стола и подошёл к письменному, стоявшему у окна. - С отцом? - спросил Вайс, и Генрих увидел мимолетный всполох чувства на обыкновенно непроницаемом лице. - Увы! - ответил Стоковски, принимаясь копаться в письменном столе, - мы всем нашим бараком с ним хотели фотокарточку, с нашим-то спасителем. А его в другой госпиталь повезли, где, говорят, врачи прямо из Москвы были. Но его ребята, те, что из сопротивления, с нами ещё немного побыли, с ними мы упросили. Он достал заветный листок. На фоне временных госпитальных палаток стояло несколько десятков людей. Многие были в больничных рубахах; на некоторых ещё были потрепанные холщовые штаны в до холодка знакомую полоску. Кто-то был в гражданском; на двоих была советская форма; ещё на паре мужчин виднелись немецкие кители — с оборванными погонами. Вся эта разномастная гурьба, несмотря на измученные лица, улыбалась ярко и чисто. - Жаль, конечно, что вашего отца тут нет. Но ребята у него тоже замечательные были! Вы с кем-нибудь из них знакомы? - Не доводилось, - покачал головой Вайс. - Пан Чижевский, например, вот знатный шутник был! Даже в госпитале нас потом развлекал. Вот он, гляньте, - Стоковски ткнул пальцем в одно из крошечных лиц на фотографии, - а этот махина — старина Зубов. Собственными руками вытаскивал меня из шахты, когда мне обломками ногу придавило. А красавица рядом с ним — Нина. Она помогала нашим найти родственников, если кого ещё из семьи угнали. У моего соседа дочка жива оказалась, так это она её нашла! В общем, замечательных ребят собрал ваш отец. - А я никого из них не знаю, - сказал Вайс, и что-то было в его чересчур сокрушённом тоне, резанувшее Генриху ухо. Старик округлил глаза. - Что, даже Генриха? Вайс вновь покачал головой. - О, этот молодой человек волновался о вашем отце больше всех. Я на него сразу обратил внимание, как он приехал. - Он тоже принимал участие в освобождении лагеря? - Как я понял, не напрямую. Собственно, ваш отец ему запретил — это я потом от него узнал. Каких бесед только у меня не было в те дни! Впервые за годы мог говорить свободно, и как пробку сорвало, заговорил я этого дружка вашего отца, - старик усмехнулся, - а приехал он почти сразу после того, как Белова зашибло. Будто бы знал заранее! А как ему сказали, куда Белова повезли, так сначала порывался сразу туда поехать, а потом, говорит, решил остаться за нами присмотреть — мол, так бы ему сказал сделать Йоганн. Он его всё тогда Йоганном называл, а что это советский майор Белов, это мы все только позже узнали. И так мне, знаете, показалось, когда я разговаривал с этим Генрихом, что не было ему ближе человека, чем ваш отец. Хотя он из бывших нациков был и стеснялся очень, что это у них вроде как семейное. Про его дядю даже в лагере мы были наслышаны, что он детей продавать собирался! А Зубов потом мне и сказал, что Генрих сам-то своего дядю, считай, и завернул. Я когда узнал то и говорю ему: ты не стыдись, что ты Шварцкопф, своё ты искупил, а главное теперь с пути не сбиться. Йоганн многозначительно посмотрел на Генриха. Тот пожал плечами: - Ну чего, мало ли Генрихов Шварцкопфов было… Йоганн нахмурился и повернулся обратно к старику: - Этот Шварцкопф фотографировался с вами? - Конечно! - Стоковски снова ткнул пальцем в фотографию, - Он, правда, не улыбается чего-то, видно, сильно за Белова волновался тогда. - Смотри, - приказал Вайс. Генрих неспешно поднялся с дивана и наклонился к протянутой фотографии. Выпрямился, посмотрел в окно, будто бы призадумавшись о чем-то, забарабанил пальцами по собственному бедру. Снова нагнулся к фотографии. - Да ну. Старик вопросительно выгнул бровь и посмотрел на Вайса. - Это его отец, - пояснил Вайс холодно. Тот улыбнулся. - Это же замечательно. Два лучших друга, прошедших войну, и их сыновья тоже оказываются лучшими друзьями. Судьба! - Черта с два! - вдруг воскликнул Генрих, выйдя из оцепенения, - мы с ним не друзья и никогда не были. Он меня притащил сюда черт знает зачем, хотя нет, понятно зачем — чтобы самоутвердиться за мой счёт! Скажи, Йоганн, ты специально это всё подстроил — эти байки про то, что мой отец ушёл в коммунисты, чтобы пристыдить меня ещё сильнее за то, что я не такой правильный, как ты? Чтобы теперь ещё и с отцом меня сравнивать не в мою пользу? Что за больные игры у тебя в голове? Его лицо резко потемнело и скривилось, стало казаться болезненным. Вайс встал вслед за ним, попытался положить руку ему на плечо: - Генрих, одумайся, прошу тебя. - Ты только и делаешь, что мне приказываешь. “Генрих, делай то, делай сё, а вот этого не делай”, а я пляшу под твою дудку да ещё и радуюсь, как дурак! Надоело! - Генрих отстранился от руки Вайса, рявкнул опешившему старику “рад знакомству” и вышел прочь. - А как же чай… - растерянно протянул Стоковски. - Простите пожалуйста, - извинительно буркнул Вайс, положил снимок на колени старику, схватил с пола свой портфель и пошёл вслед за Генрихом. *** Генрих курил в крошечном палисаднике перед домом, нервно постукивая левой ногой. - Генрих, что с тобой? Ты совсем напугал беднягу Тадеуша. Генрих обернулся к Вайсу и долго смотрел на него прищуренным взглядом, коротко и часто затягиваясь сигаретой, и наконец заговорил тихо и жёстко: - Кто ты такой, Йоганн Вайс? Ты прокрался в мою жизнь, твой голос постоянно зудит в моей голове. Я думаю о тебе каждый день, черт побери, я уже думаю как ты, и всё ещё ничего о тебе не знаю! - Ты знаешь, что я всегда готов отвечать на твои вопросы, - спокойно ответил Вайс. - Ты хочешь казаться простеньким интеллигентиком средней руки, да? Но я давно чуял что-то неладное. Нет у “простеньких” доступа к таким архивам, что ты мне приносил. Кто ты, шпион? Те “поляки, направившие запрос”, на самом деле твоё начальство? Думаете вытянуть что-то по моим спортивным поездкам? Ты поэтому задавал все эти вопросы после “Будапешта”? Про вечеринки, что, чего, сколько, с кем? Рука Генриха, в которой он зажимал сигарету, еле заметно тряслась. Вайс поморщился: - Какая глупость. Польша — наши друзья. Варшавский пакт, помнишь? А твоё спортивное и кутёжное прошлое меня интересует исключительно как друга. - Зачем тебе я? Ты меня так упорно обхаживаешь все эти месяцы, прям как свой личный проект… - Ты же сам попросил меня о помощи. - А ты подозрительно быстро согласился. И продолжаешь, продолжаешь подтачивать, подминать меня под себя... - У нас с тобой был уговор подружиться. Я его держусь. И ты ведь знаешь, что и я многим поступился ради этого. - Красивые жертвы, ага. И зачем тебе дружба с каким-то заточником? - Узнать для себя что-то новое. - Ха, а узнавать-то ты умеешь. Это ты поэтому врал старику, что не знаешь имен, которых он называл? Чтобы он побольше тебе рассказал? - Это так не работает. - Как не работает, вон он тебе сколько всего высыпал и про твоего отца, и про моего, и про дружбу, и про бывших нацистов…- лицо Генриха переменилось, - ах вот оно что. Он замолк, будто ожидая, что Вайс задаст уточняющий вопрос. Но Вайс тоже молчал и глядел на него просто и прямо. Генрих шумно вздохнул и продолжил: - Ты из Штази, да? Все эти архивы, личные вопросы, втирание в доверие…Ну я и дурак, а! Не заметить, что за мной увязался штазист, чуть ли не втюхаться в него, руки истереть! - он резко и невесело засмеялся, - этот пьянчуга в “Будапеште”, он же не обознался? Йоганн мрачно покачал головой. - Почему Штутгоф? - Фамилия матери. - И что же за подножку ты подставил этому персонажу? - фыркнул Генрих. Несмотря на клокочущую в нём досаду, он не мог избавиться от любопытства, подстёгиваемого тем, что в кои веки Вайс его не одёргивал, не ругал и не менял тему, а с невиданной ранее покорностью принимал пулемётные очереди его вопросов и упрёков. - Его жена преподавала у нас политическую экономию, а он работал в оборонной промышленности. Были подозрения, что он переправляет секретные данные на запад. Я был студентом, меня попросили помочь… Подозрения оправдались. Его судили за шпионаж, жену уволили из университета. - И как это студентик может помочь в деле о шпионаже? Йоганн потупил глаза. - Пока он был под следствием, он подал на развод с женой. По причине неверности. - Ладно, ну а ты-то тут при чём? - Не только мужчины становятся излишне разговорчивы в постели и теряют бдительность. Генрих стряхнул пепел с сигареты; потом ещё раз, хотя свежего пепла уже не было. - Я-то думал, ты мне врал про то, что был с женщинами. А ты вон какой Ромео, оказывается. - Это было очень давно. Многое изменилось. - А твои методы, видать, нет. “Уговор на подружиться”, найди десять отличий от “влюби в себя!” У вашего брата небось и протокол один и тот же! Ловко придумано. Не сомневаюсь, я успел тебе за это время наговорить такого, что ваши легко сошьют мне дельце. Антигосударственная агитация, или как это у вас там. Вайс побледнел, но выражение лица его оставалось непроницаемым. - Да, я работаю в Штази. Но ты никогда не был моим заданием. - Всем так говоришь перед тем, как повязать? - Да не собираюсь я тебя арестовывать — да и не мог бы, даже если бы хотел. Не в моей компетенции. Генрих усмехнулся, зажигая свежую сигарету: - И кто же за мной тогда придёт? - Черт побери, Генрих, да никто за тобой не придёт! Я ни одного документа на тебя не завёл. - Хочешь сказать, у великого и могучего Штази нет на меня папочки? Ха, так я и поверил. Отец — нацист, что бы тот старик ни воображал, поездок в капстраны с три короба, неучастие в партийных мероприятиях на заводе… - Папка есть, это ты прав. Но я не добавил в неё ни страницы. И кстати, твой отец там указан как перевербованный из СС член антифашистского сопротивления. - Как давно ты знал? - Пару месяцев, - и, предвосхищая следующий вопрос, добавил, - я хотел, чтобы ты так или иначе сам добрался до правды. - Какое благородство. - Но ведь у тебя получилось. - Микроскопическое фото и россказни старика? Это, конечно, успех, ага. - Разве ты не рад этому? - Чему радоваться? Меня всю жизнь водили за нос, а ты, видно, особо старался. - Я считал, что этот путь познания ты достоин пройти сам. - И даже тут ты вворачиваешь свои любые книжечки! Впечатляюще, ничего не скажешь. Вайс залез в портфель и достал несколько сшитых листов рыжеватой бумаги. - Думал, пистолет достанешь, - хмыкнул Генрих. - Нам не выдают. Будешь смотреть? Генрих взглянул на протянутые ему бумаги. На титульнике чернели его имя и фотография. - Нет. - Это было очень непросто достать. - Ты про архивы говорил то же самое. - Те архивы — пустяк по сравнению с этим, мелкая бюрократия. Акты строго запрещено выносить из отдела хранения. Если узнают, что это был я — мне крышка. - И каков шанс, что узнают? - Мне нет равных в предосторожности. Но полностью исключить риск нельзя. - Трогательно, что ты так постарался. Но нет, Йоганн, я не буду это читать. - Но только так ты узнаешь, что я говорю правду. - …А заодно и узнаю, кто на меня доносил. Друзья, коллеги, сокомандники…Ведь там может быть кто угодно. - И ты не хочешь этого знать? - Нет. Только жизнь портить. Вайс опустил руку и осторожно положил папку на землю рядом с собой. - Странный ты, Генрих Шварцкопф. - Я за сегодня столько всего узнал, что на всю жизнь хватит, - Генрих плоско усмехнулся и принялся смотреть на флоксы, цветшие перед домом. - Дай закурить. - Ты же не куришь, - заметил Генрих. - Такой день выдался, как не закурить. Голова кругом. Генрих передал ему пачку и спички. Вайс зажал сигарету между зубами, чиркнул по коробку и, когда кончик сигареты зашелся крошечным огненным вихрем, выпустил незатушенную спичку из пальцев. Пламя быстро поползло по рыжеватой бумаге. - Ты что… - Не трогай, - сказал Вайс, и сталь в его голосе мгновенно сковала Генриха, прервав механическое намерение затоптать огонь. Так они оба и стояли, наблюдая за тем, как листы превращаются в пепел. Наконец Генрих поднял голову и сказал: - Я, может, и странный, но ты просто сумасшедший. Вайс улыбнулся. Дверь дома скрипнула. Наружу выглянул Стоковски: - Молодые люди, вы…боже, что горит?! - Всего лишь немного макулатуры, - успокоил его Вайс. - Простите за беспокойство, - добавил Генрих. - У вас всё хорошо? - спросил Стоковски участливо. Вайс не ответил и повернулся к Генриху. Тот поднял глаза от догоревшей бумаги и задумчиво посмотрел на Вайса, будто бы силясь что-то разглядеть за стеклами очков. Потом обратился к старику, не сводя взгляда с Вайса: - Да…думаю, да. Вы, кажется, предлагали чай...Если ещё можно. Несмотря на пасмурную погоду, ему показалось, что в глазах Вайса заиграл лучик солнца. Стоковски просиял: - Конечно можно, заходите! Только мусор с дорожки убрать не забудьте. *** Чай был некрепкий — сказывались привычки хозяина-сердечника. Зато поданные к нему крапфены с абрикосовым джемом оказались отменными, и даже равнодушный к сладкому Генрих съел целых три штуки. Стоковски удовлетворённо наблюдал за гостями: - Так радостно, когда есть кого угостить. Последние годы всё было некого…Ну ничего, теперь племянницу к себе приглашу, пускай попробует. Может, и дети у неё есть? Как они бы порадовались. Таких крапфенов, как у меня, знаете ли, во всем Берлине нынче не сыскать! - Действительно очень вкусно! А как так вышло, что они у вас “крапфены”? Вы ведь все эти годы жили в Берлине, нет? - спросил Генрих, уплетая очередной предмет обсуждения. - Жена была родом из Швабии, незадолго до войны в Берлин перебралась. Это ж она меня и научила их готовить, да только они у меня и того лучше получаться стали. Вот и стал я главным семейным крапфенмахером, - Стоковски усмехнулся, - так и повелось, до сих берлинерами их звать несподручно как-то. Допив чай, Вайс справился о местонахождении метлы и пошёл вымести пепел с придомовой дорожки. Когда он вышел, Стоковски наклонился к Генриху с почти заговорщическим видом: - Надеюсь, вы крепко помирились? Генрих пожал плечами: - А кто его знает? Посмотрим. - Многовато узнали сегодня? - понимающе предположил старик. - Да уж немало. - Вы не смотрите, что ваш Йоганн такой серьезный. Человек с моим жизненным опытом сразу чует, что к чему. И про вашего друга я скажу так: вы ему очень важны, как бы он это ни скрывал. - Мне кажется, сегодня он перестал это скрывать, - сказал Генрих. В памяти вспыхнуло воспоминание о чернеющих на земле бумагах. Стоковски довольно улыбнулся и откинулся обратно на спинку стула: - Это очень хорошо. Теперь вам предстоит сделать то же самое. *** Распрощавшись со стариком и пообещав ему непременно как-нибудь наведаться и на ягодные крапфены, Генрих и Йоганн шли к остановке неспешно, разморённые чаем и пончиками. Йоганн с каким-то детским упоением рассказывал истории про своего отца, похожие не то на древние легенды, не то на голливудские детективы. Вдруг Генрих остановился: - Йоганн. - М? - Прости меня за сегодня. Не знаю, что на меня нашло, я так растерялся…Когда тебе всю жизнь тебе говорили одно, а тут оказывается, что всё совсем не так! Как уж тут будешь спокойным. - Это нелегко. Но ты переступил через себя, справился — это похвально. Значит, мы с тобой не зря работали. Так что извинения приняты, - ответил Вайс, и сквозь его официальный тон забрезжила улыбка. - Спасибо, - сказал Генрих и — неожиданно для самого себя — скользнул смазанным поцелуем по щеке Вайса. Тот не отшатнулся, лишь спросил недоумённо: - Зачем ты это сделал? - Не знаю. Просто так, захотелось. - Это чувство благодарности или вины? Генрих пожал плечами, пряча глаза: - Может быть. Говорю же, не знаю. - Интересное дело. Как такого можно не знать? - А ты знал, зачем сжёг мой акт? Под тенью густо посаженных вдоль дороги лип золото его волос было темным и медовым. Йоганн провёл по им рукой. - За тем, что ты мой друг. Где-то далеко Генриху подумалось, что ему должно быть странно ощущать руку Вайса на своих волосах, что в нем всё ещё должна клокотать обида. Но странно не было, а обида выкипела столь внезапно, что уже казалась далёким воспоминанием. Не стало странно и когда губы Вайса уткнулись в его собственные. Было целомудренно и решительно, сладко и робко — словом, совершенно — невозможно — но не странно. - Ты ведь знаешь, что друзья обычно не целуются в губы? - ласково спросил Генрих потом. - Откуда мне знать? У меня же раньше не было друзей, - улыбнулся Вайс плутовато, - к тому же, ты первым начал. В его глазах плескалось синее июньское небо, и от него Генриху было легко в голове и щекотно в груди. - А ты хитрец, Йоганн Вайс. - Ты против? - Похоже, что мне никуда не деться. Если уж я не врезал тебе по носу ещё тогда, у Стоковского. - Это...было бы неприятно. - Зато совершенно заслуженно. Йоганн вздохнул: - Ладно, туше. Они продолжили свой путь под летним навесом пахучих деревьев. - И всё-таки ловко ты скрывал от меня про Штази. - Ты меня не спрашивал. Спросил бы, я бы сказал. - Обычно тут люди говорят что-то в духе “надеюсь, ты не обижаешься на меня за то, что я отпетый врунишка?” - Не люблю задавать глупых вопросов. - Почему это глупых? - Потому что мы с тобой только что целовались, и ты всё ещё не врезал мне по носу. - Вечно ты всё анализируешь. - А были бы мы здесь, если нет? Генрих потянулся к ветвям вдоль дорожки, сорвал пушистое липовое соцветие и протянул его Йоганну: - Именно что здесь. Побудь в этом “здесь” по-настоящему. Раз уж ты сжёг мосты... - Я не люблю цветов. - А так? - Генрих заткнул веточку себе за ухо. - Так лучше, - согласился Вайс добродушно, - они…подходят к твоим волосам? - Мысль неплохая, но если уж хочешь сделать комплимент, будь поуверенней. Излишняя робость это дело гиблое. - Это из твоего опыта соблазнения девушек? - Ну а как же. Уверенность решает. - Но я же тебя уже соблазнил, нет? Вайс выглядел чрезвычайно серьезным, но Генрих не смог удержаться от того, чтобы рассмеяться — с каким-то радостным облегчением и невыразимым умилением от невинности, что развернулась перед ним. Соцветие выпало у него из-за уха, и Вайс поймал его ловким, едва заметным движением. - А ты, Йоганн, пожалуй, прав.