Три горсти радости

Два, четыре, шесть… девять… шестнадцать… тридцать три… сорок восемь. Уф! Их же нереально сосчитать. Выстроенные в ряд по парам, они ухитряются перебежать в хвост колонны, спрятаться под пляжный лежак или друг за дружку. Да просто присесть завязать шнурки – и всё, брешь в строю, здравствуй, паника. Сейчас вроде бы все на месте: тридцать шесть мальчиков, двенадцать девочек – разновозрастный отряд городского летнего лагеря при станции юных друзей природы. Сорок восемь дурных головушек в разноцветных панамах, банданах и бейсболках. А если все стоят, никто не скачет и не носится, никто не плещется в море, то… – Ребята! Чьи это кеды? Чистенькие-новенькие, с белыми подошвами и бежевым верхом – вот они, родимые, на омытом солёной водой и утоптанном босыми пятками пляжном песочке. Кеды без хозяина. Значит, кто-то из ребят либо собрался босиком уйти с берега (что строжайше запрещено, кругом бутылки битые!), либо Витоша всё-таки неправильно сосчитала, и… ой, мамочки! Два, четыре, шесть… сбилась… – Это не наши! – звенят в раскалённом полуденном воздухе голоса. – Девчачьи, – со знанием дела сообщает кто-то из пацанов. – Может, дачники прибегали, Виталина Геннадьевна, – предполагает Настя Калачёва, серьёзная девица тринадцати лет, в плане дисциплины лучшая Витошина помощница. Только сейчас и от неё подмоги никакой, а остальные галдят. И голова от шума болит – о-ох! – Куда же делась эта дачница босоногая? – Утопла, – выкрикивает кто-то из толпы ломающимся мальчишеским баском. И все хохочут. – Ничего смешного! – срывается Витоша и снова принимается пересчитывать своих подопечных. Два, четыре, шесть… Почему-то теперь получается сорок девять. Девочки пока ещё стоят парами и шепчутся-хихикают, а мальчишки уже готовы разбежаться на все четыре стороны. Им же скучно! Ох, ну почему другим достаются отряды на основе кружка «Весёлый лоскуток» с тихими и послушными девочками, а ей – недисциплинированное сборище юннатов, юнкоров, туристов-гитаристов и «трудных» с соседней улицы? И ещё Николай Григорьевич приболел, а одна она с ними не справляется… Витоша дрожащими руками открывает в смартфоне список и начинает перекличку. – Авдеев. – Я! – Аникин. – Он утоп, Виталина Геннадьевна! – Врут, вот он я! – низенький Дима Аникин подпрыгивает, чтобы стать заметнее. – Барашкова! – Мы все три здесь, – тараторит девчушка с косами. – Барашкова Катя, Барашкова Яна и Барашков Олег. Витоша доходит до Калачёвой, Настя отзывается громко и чётко. И вдруг раздаётся звенящий от обиды голос: – Виталина Геннадьевна, вы меня забыли, я тоже на букву «Кы»! Ребята расступаются, перед Витошей переминается с ноги на ногу (босиком, конечно же!) щуплый темноволосый мальчуган. – Ка-за-ко-о-ов! – тянет она. – Вот так встреча! Я думала, тебя в этом году нет в лагере. – А я есть! – Казаков виновато улыбается. – Мама сегодня вечером принесёт заявление, и деньги за питание переведёт. Раньше было никак, к нам родственники приехали. Народу – полный дом! – Молодец твоя мама, – тяжко вздыхает Витоша. – А обед в столовой на тебя не заказан. – Я с ним котлетой поделюсь, – радостно обещает маленький Аникин. – Не выдумывай, Дима, тебе надо есть, как следует, а то не вырастешь, – строго говорит Витоша. – Тогда у Калачёвой отберём, пусть худеет. Ой! Виталина Геннадьевна, а она щипается. – Настя, не щипайся… то есть, не щиплись. Дима, не болтай. Казаков, обувайся скорее. Казаков шлёпает босыми пятками по песку, берёт злополучные кеды, натягивает на ноги, начинает медленно шнуровать. – Казаков, можешь побыстрей? Мы все тебя ждём! – А знаете, Виталина Геннадьевна… – загадочно улыбается он. – Не знаю, Казаков, и знать не желаю, – Витоша жутко рассержена. Разволновалась, думала – и вправду кто-то утонул, а он паясничает. – Это ведь, Виталина Геннадьевна, не мои кеды. – Как… не твои? – ничего себе, чуть не присвоили чужое. Не хватало ещё, чтобы их отряд в воровстве обвинили. – Снимай сейчас же! – Это кеды моей двоюродной сестры, – весело разъясняет Казаков, притопывая пятками, снова босыми. – Заказали через интернет, а пока посылка ползла, у Арины лапа выросла. А мне подошли, вот. – Я же говорил – девчачьи, – звучит во внезапно наступившей тишине. Дети хохочут, Витоша морщится и прикладывает ладонь к виску. Еле терпит головную боль. Старая шутка, а она повелась, дурочка! – Виталина Геннадьевна, а завтра мы тоже пойдём купаться? – выстроить отряд снова парами не удаётся, шагают вокруг неё слегка организованной толпой. Не разбежались – уже хорошо. – Нет. Завтра по прогнозу – дождь, а по нашему расписанию – встреча с интересным человеком. – А с каким? А с кем? – галдят ребята. – Пока секрет, – Витоша старается улыбнуться не менее загадочно, чем Казаков там, на берегу. Приглашён был учёный-океанолог, но встреча сорвалась, он улетел в командировку. Витоша планирует позвонить поэтессе Завитушкиной. Правда, её стихи про белочек и зайчиков хороши для первоклашек, а не для подростков. Ничего, в крайнем случае она разрешит старшим ребятам сидеть в телефонах, лишь бы соблюдали тишину. Так себе из Виталины Геннадьевны педагог, конечно. Она подумывает об увольнении. С обедом для Казакова Витоша поступает просто: берёт ему суп, второе и компот, а себе – чай с пирожком. Казаков мотает под столом ногами в бело-бежевых кедах и громко хвалится тем, что он за отдельным столом с воспитательницей, а в тарелке у него не котлета, как у всех, а «взрослая еда» беф-строганов. – Виталина Геннадьевна, а вы пирог, может быть, не хотите? – интересуется он, вымазав вкусную подливку хлебушком. – Не хочу. Угощайся. – А он с чем? Ой, то есть, спасибо, – Казаков откусывает почти половину. – О, с картошечкой, обожаю! – На здоровье, Казаков, – произносит Витоша и не удерживается от замечания. – Ешь аккуратно, не чавкай. – Угу, – с набитым ртом гудит он. – А почему вы меня по фамилии зовёте? Всех – Настя, Дима. А меня – Казаков и Казаков. «Потому что другие ведут себя, как следует!» – хочет ответить она, но… ведь это неправда. – Чтобы не запутаться, у меня в отряде, кроме тебя, ещё два Ильи. – Ясно. А я думал, вы забыли. Виталина Геннадьевна! Вы почему такая грустная? – Я не грустная, я сосредоточенная, – Витоша допивает чай и скользит взглядом по ребятам за столами – снова пересчитывает. – Нет, вы грустная. Хотите, я вам подарю что-то? – Хочу, – почему-то отвечает она и протягивает ладонь в ожидании камушка, ракушки или завалявшейся в кармане мальчишечьих штанов карамельки. – Три горсти радости, – таинственно сообщает Казаков и складывает свои ладони лодочкой, будто наполненные чем-то. – Сыпь сюда, – подхватывает игру Витоша и раскрывает сумочку. Целых три горсти – одной ладошки маловато! – Первая – то, что никто не утонул. Ш-шух! – нечто невидимое сыплется в сумку. – Вторая – встреча завтра пройдёт прекрасно, человек будет очень интересный. А третью сами себе придумайте. – Спасибо, Илья, – Витоша улыбается и вроде бы даже начинает верить в чудо. По крайней мере, её настроение улучшается, совсем чуть-чуть. И голова перестаёт болеть – почти. Потом, вечером, правда, радость, отмеренная детскими горстями, куда-то улетучивается. Поэтесса Завитушкина гулко кашляет в телефонную трубку, и Витоша даже не решается сообщить старушке о своих на неё планах, просто желает выздоровления. Встреча с интересным человеком срывается, а дождь заряжает ещё с ночи и грозит продлиться весь день. Витоша огорчается: придётся включать отряду мультики. Однако после завтрака у выхода из столовой её поджидает такой неземной красоты высокий стройный брюнет с огромным чёрным зонтом, что она задумывается: не загадала ли третью горсть радости во сне нечаянно. Нет, брюнет оказывается радостью номер два – родным дядей Казакова, не тем, у которого дочь Арина без модной обуви осталась, а другим, что работает в цирке. Он до самого обеда рассказывает детям забавные истории, показывает карточные фокусы, рычит по-львиному и учит желающих жонглировать тремя пинг-понговыми шариками. Желают все, поэтому мастер-класс продолжается и после обеда. А потом дядя Казакова приглашает Витошу выпить кофе. Дождь всё ещё идёт, она соглашается с условием, что они сейчас купят продукты, лекарства и кошачий корм. В итоге вместо кофе пьют чай: сначала с печеньем под армейские байки выздоравливающего Николая Григорьевича, потом с вареньем из абрикосов у всё ещё кашляющей, но очень гостеприимной Завитушкиной. Провожая Витошу до дома, дядя Казакова («просто Денис, и давайте, наконец, на ты!») признаётся, что в цирке он не выступает на арене, а работает водителем. Витоша думает: «Ну и пусть!» Она вдруг вспоминает, что за весь день ни разу не пересчитала детей, не впала в панику и не захотела уволиться. И понимает, что всё происходящее с ней сейчас – не просто радость, а самое настоящее счастье.