Моя личная дурка

Диме нравилось как Рома ходил с руками в карманах, нравилось как он при этом чуть сутулил плечи и шагал плавно, нерасторопно. Диме до чертиков в глазах нравился хриплый голос Ромы по утрам на первых парах, нравилось его иногда по-детски наивно брошенное «блядь», когда он раздражался, удивлялся или вставал в тупик. А вот кудрявая прическа Ромы Диме не просто нравилась, он ее обожал. В средней школе Рома ходил с коротко отстриженным ежиком, а в старшей постепенно менял свой стиль, давая волю своим темным локонам, пока кудри не стали лезть в глаза. Дима боготворял в Роме все: от воняющей потом после занятий по волейболу футболки до его привычки юзать персонажей, от которых Диму выворачивало наизнанку. Дима и Рома стали мистером и миссис Смит, как только Рома перевелся в класс к Диме из другой школы. И ходили они так рука об руку до самого института. Никто не понимал Диминых шуток так, как Рома, а юмор у Димы был весьма специфичен, приправленный стойкой дозой разврата и своими заскоками. Дима уже стал чувствовать к лучшему другу вожделение, которое бывает не дружеским и даже не братским. Диме хотелось слиться с Ромой в одно, стать смесью единого целого, далекого от идеала, стать единой субстанцией разъедающей кожу кислоты, быть безликим, лишенным жизни пятном на фоне постмодернисткого шедевра от юного художника, быть безобразным воплощением гей-порно, которые так усердно стараются написать в своих скрытых ото всех экранов телефона тихие девочки-яойщицы. А Рома… А что Рома? Он не знал о дикой пошлятины Димы, которая существовала в его воображении, не знал о смятых салфетках обмазанных вязкой жижой в его спальне. Просто жил себе и не знал.

***

Дима был отвратительной сукой занозой в одном месте. Диме и Роме было противопоказано садиться вместе на уроках в школе, но вот они поступили в универ и Рома пообещал себе никогда не садиться с Димой, он не позволял пройтись этому дикому приступу, что был сродне с выходками вышедшим из ума арлекина. Рома знал, что его ночевка у Димы после торгового центра ни к чему хорошему не приведёт, ведь последний раз таких посиделок закончился чуть ли не в больнице для них обоих, из-за устроенного ими взрыва в унитазе Димы. Но Рома не хотел сейчас задумываться об этом. Здесь и сейчас он страстно желал Диму. Того Диму, с которым он разделял свою двойку и синяки после неё от родителей, того Диму, который без причины мог похлопать по плечу или просто показать известный на весь мир жест, послав его куда подальше в порыве ярости, того Диму, который извинялся только из-за самых серьёзных проступков. Оставшийся алкоголь на губах у Ромы, Дима слизывал, сжав в руках любимые кудряшки, пока Рома тянулся к его ремню. Наверное, утром после отхода от похмелья Рома поразмышляет над причиной того, почему он остался, не став смеяться над изощренными наклонностями Димы. Но не тогда, когда по своей воле готов был отсосать Диме: глубоко и усердно, заглатывая сперму, и совсем по чистой шалости, решив прикусить его член, за что точно получит оплеуху.