Полярность

Эрен просыпается ровно в шесть утра по будильнику. Включает кофемашину, проверяет есть хлеб для тостов, умывает лицо холодной водой - чтобы проснуться. Переодевается в спортивное, зашнуровывает кроссовки и под Slipknot выходит на пробежку. Через час возвращается и идёт в душ. Обязательно прохладный - для здоровья полезно. Наливает кофе в чашку, намазывает джем на тост. Щурится от мягких лучей солнца. Сегодня — последние пары, а дальше — экзамены и наконец-то каникулы. Они поедут на море. Армин присылает сообщение с напоминанием, чтобы Эрен не забыл принести обещанные комиксы. И не забыл, что вечером они все вместе идут на аттракционы. Из общего чата приходит уведомление — Райнер таки выпросил у отца гриль для кемпинга на выходных. Теперь дело за малым — предупредить остальных, чтобы держали Сашу подальше. Потому что если Саша учует мясо раньше всех — ее только смерть остановит. Эрен пишет Жану, что если опять свалит обжиматься с Микасой по углам, то конспект может не просить. Ухмыляется на средний палец вместо ответа. Компашка у них разношерстная. Сумасшедшая. Непонятно как до сих пор не развалившаяся от ссор и конфликтов. Но упрямо дружная и веселая. Кроме тех моментов, когда Эрен с Жаном опять дерутся и собирают зрителей, словно какие-то гладиаторы в Колизее. Эрен — клей, который держит их вместе. Душа компании и главный клоун. У Эрена — энергия бьет через край и море энтузиазма, которые притягивают к себе как магнитом. А еще Эрен влюблен. Давно и безнадежно. В мрачного соседа из квартиры напротив. Эрен считает его красивым. И загадочным. Эрену хочется однажды подойти и пальцами растянуть ему губы в улыбке. Потому что — ну как можно быть таким мрачным, когда на дворе лето? Часы показывают восемь. Эрен собирает рюкзак, выходит на площадку. Встречает угрюмого соседа. И его овчарку в шлее «Psychiatric service dog». Леви всюду ходит с ней, и Эрену до чертиков любопытно. Но он ничего не спрашивает, потому что воспитанный. Улыбается ему солнечно: - Доброе утро! Леви неизменно отвечает: - Угу. И уходит вниз по ступеням. Эрену хочется узнать, какие у Леви губы на вкус. Эрен не знает, что у Леви не бывает добрых утр. И дней не бывает. И вечеров. И ночей. Особенно ночей… Потому что…

***

Эрен не знает, что Леви спит всего два часа не из-за ОКР или тревожности. Эрен не знает, что каждую ночь Леви просыпается с судорожным вдохом. Садится на кровати, трет лицо руками. Выползает из-под одеяла и идёт на балкон. Каждую ночь одно и то же. Сознание тонет в кошмаре. В кошмаре, в котором руки... Тянутся к нему. Хватают липкими прикосновениями. Утаскивают за собой. В лицо - смрадное дыхание гнилых зубов. Тяжёлое, учащенное. Леви в этих снах - ещё меньше, ещё уязвимее. Кричит. Плачет. Зовёт кого-нибудь. Хоть кого-то... Но никто не приходит. Как и сотню, тысячу снов до этого. И когда от ужаса становится невозможно дышать - выпадает в реальность. Дышит загнанно, не сразу понимая где находится. Леви - пустой и сломленный. Внутри Леви - руины и пепелище. Леви - сплошной ад и боль. Садится прямо на пол, подрагивая то ли от ночной прохлады, то ли от ещё не развеявшегося кошмара. Вытряхивает последнюю сигарету, чиркает спичкой. Затягивается так, что в глазах темнеет. Собака толкает его носом в бок. Подставляется под пальцы, смотрит сочувственно. И приносит телефон. Леви звонит Ханджи. Одной из немногих, кто все еще его терпит. Мог бы позвонить и Петре. Петра нежная и внимательная. Петра окутывает заботой и теплом. Петра готова взвалить на себя всю его работу, все курсовые и его самого впридачу. Петра, добрая - хоть к ране прикладывай. Но... Петра тоже человек. Петра устаёт. Не подаёт виду, но Леви на парах видит, как она вздыхает и клюёт носом. Каждый день. И не звонит. Пусть хоть она выспится. За них двоих. Поэтому звонит Ханджи. Ханджи отвечает. Сколько бы времени на часах не было. Всегда через два гудка. Бросает коротко: - Буду через полчаса. Всегда через полчаса. Где бы ни была. Потому что Леви помешан на пунктуальности. Молча заходит в квартиру. Молча идёт на кухню, ставит чайник. Молча заваривает чай. Себе - зелёный с жасмином. Ему - крепкий черный. Чтобы аж зубы сводило. Молча сидит напротив и курит вместе с ним. И в молчании этом - гораздо больше слов. Ханджи ничего не спрашивает. Не пытается обнять и взять за руку. Потому что Леви ненавидит прикосновения. Провожает его в душ. Обязательно обжигающий. Как будто бы это способно его согреть. Леви подставляет лицо под струи воды и  остервенело трет кожу. Но все равно чувствует себя запачканным. Ханджи все так же на кухне. Моет чашки, протирает стол. Обязательно по три раза — непреложный ритуал Леви. Потому что Леви помешан на чистоте. Протягивает ему таблетки. Помнит где он их хранит. Леви послушно глотает. Вот только никакие таблетки не помогут забыть. 

***

Эрен студент медицинского факультета. Будущий неонатолог. Потому что любит детей. Потому что хочет помочь им увидеть этот прекрасный мир. Потому что мир действительно прекрасен. Леви заканчивает магистратуру по психологии. Потому что пытается помочь себе. Эрен только бакалавр и его уже ждет место под крылом отца. Леви — никто. И его не ждут нигде. Гриша Йегер — совладелец и главный хирург многопрофильной клиники. И он не хочет портить штат таким как Леви. Потому что штат у них идеальный. С идеальным образованием. С идеальными биографиями. С идеальными семьями. А Леви… Леви не знает, что Гриша попросил свою жену разузнать о Леви побольше, еще когда он только подал заявление. Леви не знает, что Карла — глава полицейского управления - принесла Грише копию дела о его дяде. И дядя стал грязным пятном на его почти чистой, частично правдивой биографии. Гриша знает, что Кенни Аккерман — конченый преступник, извращенец и убийца. И Гриша не понимает, почему Кенни Аккерману смягчили приговор. Почему судья заменил смертную казнь на пожизненное с правом УДО. Гриша не понимает, как с такими статьями кого-то можно помиловать. Не понимает и Кенни. Но помнит. Хотел бы забыть и забыться. Чтобы яд потек по венам и выжег воспоминания, а заодно и его самого. Потому что забыть невозможно. И поэтому Кенни помнит…

***

Как шел ночью по улице, громко матерился и слал нахуй разбуженных, возмущенных людей. Потому что пацан опять опоздал. Опоздал почти на два часа. - Опять где зашлялся с этими Фарланом и Изабель, - рычит себе под нос Кенни. И проклинает пацана на чем свет стоит. Потому что через шесть часов Кенни ехать на дело. Потому что Кенни ему не гребаная нянька, чтобы носиться ночью по улицам и искать. Потому что пацан совсем от рук отбился. И поэтому Кенни матерится. Грозится найти и отходить ремнем так, что сидеть не сможет. А заодно бы и друзей его отходить, чтобы не шарились где-попало. Вообще-то Кенни никогда его не бил. Кенни всегда хватало одного взгляда, чтобы пацан понял где и как облажался. И боялся. Ведь пацан по-любому понял, что влип. И спрятался где-то, переждать пока дядюшка остынет. Но дядюшка не остынет, потому что эти его опоздания ему уже осточертели. И Кенни ищет дальше. Закуривает, выпуская струйку дыма, и думая где пацан может отсиживаться. И слышит стон. Такой слабый и короткий, что на секунду ему кажется, что померещилось. Хмурится, прищуривается. Ждет, не повторится ли — может и правда показалось. Или кошка мяукнула. Стон не повторяется. Кенни выбрасывает окурок и идет туда, откуда донесся звук. Шарит в кармане в поисках фонарика — потому что темно как в жопе. Различает в темноте какой-то силуэт. Светит туда. И обмирает… Забывает, что минуту назад проклинал пацана всеми известными проклятьями. Забывает, что грозился отходить ремнем по заднице. Забывает, что через шесть часов ему на дело. Потому что пацан — и не пацан-то вовсе. Сплошное кровавое месиво. Лежит в грязи, словно сломанная кукла, и не шевелится. Кажется даже не дышит. И Кенни тоже не дышит. Стоит и смотрит. В голове — пустота. Все, на что способен его шокированный мозг это: - Где твоя одежда? И от звука собственного голоса приходит в себя. Хватает пацана на руки (ну как хватает — осторожно, как может, поднимает на руки. Боится сделать хуже, хотя куда уж хуже…) и бежит домой. К машине. Укладывает на заднее сидение. С трудом заводит двигатель. Какого хуя сейчас?! И срывается с места. Несется в больницу, проклиная все ползущие перед ним машины, нерадивых пешеходов — какого хуя вы тут делаете посреди ночи?! И кажется, что машина едет слишком медленно. Хотя педаль газа и так в пол. Хотя превышает настолько, что чуть не теряет управление. И как это на легавых до сих пор не нарвался? И кажется, что пацан за спиной уже… Нельзя. Он же пообещал. Пообещал сестре, что присмотрит за пацаном. Пообещал, что все с ним будет в порядке. Присмотрел, блять. От злости на самого себя руки крепче сжимаются на руле. Кушель не простит. Кушель воскреснет из мертвых, чтобы утащить его на тот свет. В преисподнюю. В ад. И будет абсолютно права. Потому что толку-то, что Кенни учил его драться…? А ведь он наверняка дрался. Боролся до последнего. Вырывался. И звал его. Пока он — Кенни — пил в баре и перекидывался картишками. Пока он — Кенни — материл его за опоздание. Хоть бы самому не опоздать… Еле успевает затормозить перед больницей — чуть не влетает прямо в холл. Хватает (ну как хватает…) пацана и несется к дежурной медсестре. Орет ей в лицо, требует, чтобы она сейчас вызвала сюда врачей, спасателей, самого Господа Бога, а иначе он взорвет эту больницу к херам! Медсестра испуганно смотрит на пацана и куда-то звонит. Что-то говорит. Что-то у него спрашивает. Но Кенни не слышит. Кенни вслушивается в дыхание пацана. И ему кажется, что не слышит. А потом появляются врачи. Забирают пацана, кладут на каталку и увозят туда, куда его — Кенни — не пускают. Бегают, суетятся. Спрашивают у него — есть ли аллергии? Есть ли какие-то заболевания? Принимает ли лекарства? И Кенни без понятия. Потому что пацан никогда не болел. Потому что Кенни запрещал ему болеть. И пацан слушался. Кенни меряет шагами коридор перед реанимацией. У Кенни опять спрашивают — какая у него группа крови и резус? Кенни надтреснуто смеется. Он — алкаш и заядлый курильщик. И черт знает, что у него там в крови. Его кровь пацану не поможет. И что же он теперь умрет? Доктор качает головой. Доктор говорит, что ничего страшного — у них есть запасы. Просто от родственников предпочтительнее. И уходит. И Кенни опять меряет коридор шагами. Целую бесконечную вечность. Замечает наконец кровь на своих руках. И впервые в жизни хочет, чтобы кровь была его. Спустя еще одну вечность доктор наконец выходит. Ничего не обещает. Сделали все, что в их силах. Пацан критичен. У пацана внутренние разрывы. Гарантий нет. Будут наблюдать. А потом приезжает полиция. Куда ж без них? Наверное, медсестра, на которую он орал, вызвала. Допрашивают. Спрашивают, что случилось. Не видели ли чего подозрительного. Или кого. Кенни нихрена не видел. И не видел бы и дальше. Спрашивают уже у врачей, о чем-то переговариваются. Кивают друг другу. И Кенни кажется, что думают на него. Да чтоб он и пацана своей сестры?!… Кенни не едет ни на какое дело.

***

Его вызывают в участок. И опять. И опять. И опять. Выдают сухие факты. Бездушные термины. За которыми скрывается страшное. «Сняли отпечатки пальцев с...». «Изъяли образцы биологического материала». «...образцы эпидермиса из-под ногтей...» Совпадений по базе нет. Ищем. Разводят руками. Но Кенни знает, что ни черта они искать не будут. Ленивые, жирные свиньи. Им нет дела до пацана из криминального района. С таким-то дядей. Им лишь бы перед начальством отчитаться, да медальку получить. Ублюдки. И Кенни поднимает старые связи. Звонит друзьям и должникам. Их у него за много лет накопилось ого-го. А Леви приходит в себя. Это ему медсестра из больницы звонит. И Кенни мчится в больницу. Стоит за дверью палаты, смотрит внутрь через окно и не решается войти. Ведь… Леви такой крошечный на такой огромной кровати. В проводах и трубках. В пятнах кровоподтеков. Кенни несмело делает шаг. Садится на стул как можно тише. Чтобы не разбудить. Но пацан не спит. Пацан поднимает опухшие веки и смотрит глазами своей матери. Что-то хрипит разбитыми губами. Кенни наклоняется ближе, чтобы расслышать: - Дядя… Ты только не злись… Я опоздал на автобус… И у Кенни темнеет в глазах. Ему кажется, что он падает в бездну. Потому что… … пацан-то всего шестилетка. Ребенок, черт возьми. Ему бы… ...по двору мяч гонять. Ему бы… ...лягушек у реки ловить. Или чем там еще шестилетки занимаются. А не лежать на такой огромной кровати. Таким маленьким.

***

Кенни ездит в больницу и шлет нахуй легавых, которые теперь прицепились к пацану. Спрашивают. Уточняют. Заставляют вспоминать. Пацан вспоминать не хочет. Пацан бьется в истерике и кричит по ночам. Пацан засыпает без снов только под успокоительными. Чтобы на следующий день легавые опять приперлись. Пригрозили Кенни статьей за оскорбление, но он все равно шлет их нахуй. Потому что туда им и дорога. Вместо них к пацану приходят врачи. Психологи, психотерапевты, психиатры. Беседуют монологами, потому что пацан молчит. Назначают новые препараты. Целую хуеву тучу препаратов. И долгую реабилитацию. Из больницы он теперь нескоро выйдет.

***

Кенни сжимает руль и чувствует решимость. На соседнем сидении — папка. С фотографиями, адресами, именами, членами семьи. Всех троих. Троих, черт возьми! И у них тоже есть дети, твою мать! Кенни еще не знает, что будет делать. Разберется на месте. Фантазия у него богатая. Белые халаты его уже запомнили и только кивают коротко, отчитываются о новостях. Какую операцию сделали (очередную из многих), какая будет следующей (далеко не последняя). Пацан смотрит сквозь книжку. Кенни тянется рукой, чтобы потрепать его по голове. Как когда-то. В прошлой жизни. И пацан шарахается как от огня. Поднимает на него свои глаза. Пустые. Безжизненные. Загнанные. Глаза Кушель. Глаза мертвеца. И у Кенни кровавая пелена перед глазами. У Кенни — ярость, от которой в ушах шумит. Кенни обещает. Клянется. Своей кровью. Своей жизнью. Памятью сестры. Что спросит с ублюдков по полной. Заставит их страдать как никогда в жизни. Заставит их почувствовать то же самое, что они сделали с ним. А после этого — пусть его хоть на месте расстреляют. И закопают в безымянной могиле. На другом конце мира. Подальше от Кушель. Обещание которой не сдержал. Но вслух не говорит ничего. Смотрит молча. Потому что — что пацану его слова? Что пацану его клятвы? У него вся жизнь сломана.

***

Кенни возвращается через два дня. Уладить дела, пока за ним не явились. Оплатить счета, перевести средства на будущее. Чтобы пацана не выбросили на улицу за неуплату. Слышит сирены издалека. Надо же — твари — за ним так сразу приехали. А ублюдков даже не искали. Сам сдается. Поднимает руки. Позволяет воткнуть себя лицом в асфальт. Выслушивает свои права. Молчит. В участке ничего не отрицает. Все подтверждает. На вопрос зачем — пожимает плечами: - Работа у меня такая, долги собирать. Эти задолжали по крупному, вот я их и навестил. И похер, что его вялая, на ходу выдуманная отмазка никак не объясняет зачем он им в задницы втыкал все, что под руку попадется. Зачем методично превращал внутренности в фарш. Зачем в конце концов кишки выпустил. За долги ведь так не убивают. Кенни не собирается им ничего объяснять. Кенни сделал что должен был. И Кенни отправляется за решетку. Ждать казни.

***

И ждет уже 12 лет, да что-то все никак. С бюрократией ли проблемы, или яды закончились — как-то плевать. Кенни слышит, как к камере приближается охрана. Ждет, что сейчас спросят чего бы он хотел сожрать напоследок. Но вместо этого решетка с лязгом отъезжает в сторону и Кенни слышит: - Аккерман, к тебе посетитель. Кенни удивлен. Никто за 12 лет его не навещал. Кенни бы отмахнулся и проигнорировал, но он уже со всеми местными обтрынделся. А еще ему любопытно. Ровно до тех пор, пока не видит за стеклом пацана. Хотя какой он теперь пацан. 18 лет, совсем взрослый. Кенни садится напротив и не знает что сказать. Он хочет сказать: Че-то ты совсем не вырос. Он хочет спросить: Ты че — качаешься? Потому что мышцы сквозь длинные рукава хорошо видны. И правильно делает — чтоб ни одна мразь его больше пальцем не тронула. Но вместо этого спрашивает Леви. Шипит в трубку: - Ты хоть знаешь сколько в это сраной стране чертовых Кенни Аккерманов? Кенни удивлен. - Ты искал меня что ль? И Леви рычит, что да. Искал с 12 лет. Сбегал из приютов и возвращался домой, надеясь, что дядюшка явится. Спрашивал в приюте. Спрашивал у всех. Даже его старых дружков нашел. А самого Кенни — нет. И вот, когда он уже окончательно уверился, что тот бесславно сдох, наткнулся на газетную вырезку. Со скупой информацией о тройном убийстве. И его — Кенни — именем. А после этого искал информацию везде, где только мог. На всех сайтах и форумах. Писал в тюрьмы с вопросом нет ли у них среди заключенных такого и такого. Звонил в те, где такой-то находился. Договаривался о свидании, чтобы все без толку. Потому что Кенни все не те. Пока не приехал сюда. Чтобы наконец-то узнать какого хуя он, имея на попечении мальца, натворил таких дел, что загремел в камеру смертников? Кенни говорить не хочет. Кенни наврал бы с три короба, как наврал легавым. Кенни наврал бы так, чтобы самому поверить… Будь у пацана глаза папаши. Хотя черт его знает кто его папаша и как он выглядел. Но у Леви глаза Кушель. Наливаются сталью и злобой. Обидой за предательство. И Кенни не может соврать. Рассказывает все. Как легавые хотели побыстрее закрыть дело, повесив все на какого-то отморозка. Как связи Кенни по цепочке ему эту информацию донесли. Как нашли для него тех, кто действительно виновен. И как он наказал их куда эффективнее прогнившего правосудия. Без подробностей. Незачем пацану знать, что и кому он там совал. Что и от кого отрезал. Сколько кого бил. И как долго они продержались, прежде чем сдохли. И может пацан и вовсе не помнит всего, что тогда случилось. Может мозгоправ оказался прав, и память Леви вытеснила ту ночь из своей реальности. В любом случае... Кенни сделал то, что должен был. Леви смотрит сквозь него стеклянным взглядом. Выдахает. Спрашивает: - А на суде ты что за чепуху наплел про рэкет и долги? Почему не сказал им правду? - А на кой черт? Чтобы они опять тебя донимали? Ну уж нет. Тебе и так досталось их внимания. Тихо сделал — громко сел. Леви злится сильнее. Леви требует вызвать адвоката и запросить пересмотр дела. Леви не хочет, чтобы Кенни казнили. - Предпочтешь, чтобы я вечность гнил за решеткой, вместо быстрой, безболезненной смерти? - усмехается он. И Леви взрывается. Потому что нет, мать твою, не поэтому! Потому что Леви не для того столько лет его искал, чтоб ему выдали тело для похорон. Потому что Леви столько лет надеялся, что Кенни вернется и заберет его. Потому что Кенни — единственный его родственник. Потому что Кенни нужен Леви. Потому что Леви скучал. И Кенни сдается.

***

И опять суд. Опять допросы. Опять все то же самое. С одной лишь разницей. Теперь здесь стоит Леви. Леви, который хотел бы забыть, но вынужден вспоминать, чтобы его — Кенни — задницу спасти. Пусть шанс и призрачный. Пусть и от спасения там только название. Леви рассказывает. Все, что сумел вытащить из памяти. Все что выжечь бы каленым железом, чтобы стереть. Смыть. Уничтожить. Леви просит отменить казнь. Леви просит изменить приговор. Потому что Кенни сделал это ради него. Обвинение неумолимо и бездушно. Настаивает на оставлении без изменений. Обвинению плевать какие мотивы были у Кенни - Кенни и до этого был преступником. Для такого как он убийство — пустяк. Судья соглашается с обвинением. Потому что не понимает самосуда. Потому что считает самосуд дикарством и беззаконием. Потому что закон — это удар молотка и грохот решетки. Но понимают присяжные. Отцы и матери. Дяди и тети. Бабушки и дедушки. Когда держат в руках многостраничную «историю болезни». Когда читают результаты экспертиз и обследований. Когда читают длинный список диагнозов. Когда смотрят на фотографии Леви которые он предпочел бы не видеть. И видят там его… Такого маленького на такой огромной кровати. И видят там сотни, тысячи таких же… Шестилеток. Всего лишь детей. Которым бы… мяч во дворе гонять и лягушек ловить у реки. А не... лежать в проводах и капельницах, борясь за жизнь. Которым бы… влюбляться, держаться за руки, целоваться. А не... шарахаться от прикосновений, как от огня. Которым бы… тусовки до рассвета с друзьями. А не… просыпаться от кошмаров и собирать себя по частям. Которым бы столько всего чего у них уже никогда не будет. что у них однажды украли. что им никогда не вернуть. Они смотрят на Леви и видят своих. Которым просто повезло. Которых обошло. Они смотрят на Кенни и понимают. Черт возьми, впервые в жизни белые воротнички, накрахмаленные рубашки: добропорядочные граждане смотрят на него с пониманием. Потому что он сделал то, что должен был. Потому что они поступили бы так же. И оглашают: пожизненное. Право на УДО через 25 лет. Если будет сидеть тихо — выйдет. Если доживет. Леви не знает, что Кенни предпочел бы инъекцию. Что Кенни винит себя за то, что недоглядел. За то, что ругал на чем свет стоит, пока он там умирал. За то, что подвел и пацана, и сестру. И она его на том свете уже заждалась, потому что пацан хоть и выжил, но живым никогда не станет. Кенни не знает, что Леви его ни в чем не винит. Что Леви винит себя. Если бы он тогда не опоздал... Если бы он тогда не увлекся... Если бы он успел на автобус... И не пошел короткой дорогой… Ничего бы не случилось. Кенни не пришлось бы никого убивать. Над Кенни 12 лет не висел бы топор палача. Кенни не провел бы в тюрьме большую часть его — Леви — жизни. Если бы Леви его послушался… Леви выходит за дверь.

***

Потому что Гриша Йегер ему отказывает. Потому что Гриша Йегер не знает как повежливей сказать, что с таким родственником его нигде не ждут. Потому что Гриша Йегер не хочет, чтобы такой, как Леви ошивался рядом с его сыном.

***

Эрен Йегер — золотой, счастливый ребенок. Звезда университета. Любимый сын родителей. У Эрена — блестящее будущее. Эрена ждет — головокружительная карьера. У Эрена большое сердце. И он — безнадежно влюблен в Леви. Леви Аккерман — кровоточащий и грязный. Постоянный клиент психлечебницы. Любимый племянник своего дядюшки. У Леви — непроглядная тьма и сплошные шрамы. Леви ждут — мягкий топчан и сеансы терапии. У Леви вместо сердца черная дыра. И он... безнадежно ничего не чувствует.