Не думая

–Ты спишь в позе трупа – подмечает однажды Дима. В общажной комнате зябко – даже в ноябре отопление не включили, но хорошо – завтра ведь суббота. Можно лечь спать в детские девять вечера и о учебной кутерьме не париться ещё полсуток. Для минутного счастья большего и не надо. –Привычка – не думая, отвечает Олежа. Ёжится – без одеяла холодно, но с ним ещё хуже – оно ужасно чем-то провоняло и дышать просто невыносимо. Растирает руками плечи, проходится по рёбрам — становится теплее. –Зачем ты так вообще делать начал? – Дима смотрит с подозрением, и, кажется, что-то знает.  Олежа наконец перестаёт думать о одеялах и двенадцатичасовом сне. Убирает руки с груди. Ответы есть – "сам не помню", "это удобно", "так теплее просто". На крайняк – измученное "забей" или грубоватое "не твоё дело". Но так отвечать почему-то не хочется. Хочется быть честным – а когда ещё его о такой мелочи спросят? Разве не такого внимания всегда не хватало? Олеже кажется, что так только сделает хуже. Он и так для Димы странноват, пожалуй, и наверное, общается с ним только из-за Оли. И, конечно, сказал об этом только в шутку, только из минутного интереса. И, конечно, не хочет выслушивать нытьё о том, как на Олежу бедного-несчастного, всем было глубоко насрать. И что только умерев, он мог бы найти внимание. Когда он выпал из окна, переломав, что можно, было почти как в фантазиях. Без шёлка, без рассказов о том, как же он был важен, но было. Даже в старом, похороненном временем вк чате "11 Б" о нём вспомнили. "Душнов из окна выбросился, прикиньте" — грубо и далеко от правды, но ведь вспомнили! Отец с мамой приехали из Питера, и при нём ни разу даже не пересобачились. И это грело душу в зябких больничных палатах. И между инвалидной коляской, обезболом и капельницей только это было настоящей панацеей. И было так плохо, что аж хорошо. А сейчас – так хорошо, что аж плохо. И – Олежа не хочет признавать – по этому скучает. По беспокойству за него, по тому, что почти его потеряли и теперь пеклись. По готовности скорбеть, если вдруг не выкарабкается. По тому, что все рядом – оказывается, только так он нужен. В относительном здравии же Олежа снова оказался мало кому интересен. Когда он был в больнице, никогда не спал, накладывая на себя руки – с гипсом адски неудобно. Да и не за чем было. Теперь гипс сняли, а повод появился. –Олеж? – понимает, что замолчал слишком надолго. Поздновато для спасительной отговорки. – Забей – и всё равно пытается. Дима тяжело вздыхает, будто разговаривает с несмышлённым пятилеткой и становится стыдно. – Нет уж, колись. – с языка почти срывается мат, но Дима первее – Нет, не отъебусь. И становится странно от настойчивой заинтересованности. Думает – будь, что будет. – Я, ээээ – подбирать слова не получается, и Олежа выдаёт, как на духу, пока есть смелость – Я мёртвым себя раньше представлял. Вот и.... привык, да. Дима хмурится, и хочется отменить слова, как опечатку в вордовском документе – как только в голову пришло сознаться? Глупый порыв – сейчас посчитает совсем закоченелым дурнем. Наверняка оборвёт все мосты, пошлёт нахуй, или просто смущённо замолчит, проклиная Олежину бестактность. Наверняка расскажет потом Оле – она расстроится. Нельзя так прямо. И Дима молчит партизаном, и лицо у него не сконфуженное, не разочарованное, не злое, а абсолютно потерянное. Олежа хочет сказать, что пошутил, но знает – уже не поверят. Олежа шутит только с отсылками на школьную программу – Дима на себе испытал. –У тебя точно всё хорошо? Ты точно случайно из окна выпал? Буквы заканчиваются и слова в предложение собирать приходится из пыли. – Я не хотел умирать, не думай. Не совсем идиот. – Дима смотрит выражением "а зачем тогда", и хочется оправдаться – Я просто.. Думал о том, что если бы вдруг это случилось, про меня бы... вспомнили? Олеже решительно непонятно, как он вообще вслух это сказал. Чудеса, не иначе. Чудо – Дима пока ещё не сказал, что он долбоёб. Наверное, не успел. – Тебя забудешь. Из могилы тоже всех заебёшь – Олежа не совсем понимает, с раздражением ли это, беззлобно ли, но хочется криво улыбнуться – под любой вариант подойдёт. Дима продолжает через долгую и почти драматичную паузу. – Все о тебе помнят, не неси хуйни. Оля много чего мне рассказывала. Ну.. до нашего личного знакомства. – нервно стучит по тонкой стенке. Соседи, наверное, подумали, что это им – Помрёшь – забудут быстрее. А так... Хоть есть шанс о себе напомнить. Неожиданно справедливо. Неожиданно очевидно и правильно. Неожиданно непостижимо и бьюще былые мечты. И – почему-то – неожиданно само по себе. Потому что Дима должен был сказать, что-то совершенно другое. Потому что Дима слишком серьёзный – и от этого страшно. –Да... Да, ты, наверное, прав. – Олежа вытягивается, становясь будто бы ещё выше, переводит тему – Только мне теперь совершенно некуда деть руки. И холодно. Дима, не думая, протягивает свою ладонь. Олежа, не думая, крепко её пожимает. Димина рука – кипяток. –Ты только Оле об этом не рассказывай. – Иди нахуй. За кого ты меня принимаешь вообще? Я не настолько идиот. – а потом смущённо добавляет – Конечно, не расскажу. Правильная реакция правильного Димы.