Уступая, нельзя остановиться

Разговоры происходят: о работе, о других людях. Они избегают себя, и Захаров не понимает, нравится ли ему эта новая близость. Иногда Харитону кажется, что они остались в том театре — настолько Сеченов контролирует себя, играет кого-то правильного, необходимого остальным. Правильного — это слово звучит в голове Захарова, когда они начинают снова вместе работать. Правильного — находящегося рядом с Нечаевыми, Петровым, Филатовой, когда необходимо направить их навыки в нужное русло. Харитон думает об этом, когда Сеченов правильно целует его после особо тяжкого дня, когда от усталости, ответственности и желания сбежать от этого всего не остается сил ни на что другое. Они ведут себя как настоящая правильная пара коллег, но Захарова не отпускает ощущение фальши. Будто бы Дима умело плетет вокруг него плотный кокон иллюзий, не дает видеть то, что может их разрушить, и лжет, лжет, лжет. — Что-то я сегодня совсем загонялся, — бормочет Сеченов, отодвигаясь от стола и сползая по креслу чуть ли не на пол, — Харитош, пойдем домой? Захаров оторопело поднимает взгляд от мышки, в которую как раз собирается всадить иглу шприца, под завязку наполненного красным полимером. — Д... домой? — переспрашивает он, размыкая пальцы. Лабораторная подопытная, почуяв свободу, моментально сигает со стола и исчезает в углу лаборатории. — Ну да, ко мне домой, у меня бардак, правда, ужасный, но зато близко, — Сеченов пожимает плечами, — ужин какой-никакой сварганим, почитаем, выспимся хотя бы, а то сил уже нет совсем. — А Муся? — Харитон снова чувствует подвох и внутренне ненавидит себя за вечную паранойю — неужели к нему и правда начали относиться по-человечески, а он не может в это просто поверить, — ее вечером кормить надо. — Я отправлю Терешкову, покормят твою кошку, не волнуйся, — Дима встает, накидывая на плечи пиджак, — у нашей космонавтки, если ты помнишь, пальцы в виде универсальных ключей — квартиру зайдет. А уж с дозировкой корма она разберется, зря мы что ли ей столько алгоритмов заботы прописали? Захаров соглашается. Они заканчивают торопливо дела, собираются, отправляют робота и покидают лабораторию вдвоем. Штокхаузен ругается с кем-то в приемной, и Дима даже взглядом его не удостаивает, проходит мимо, а Харитон от этого ощущает странное мрачное торжество. мое. В квартире Сеченова и правда царит адский бардак. Удивительно, и не скажешь ведь, что такой аккуратный и исполнительный ученый может превратить служебное жилище в образцовый свинарник. Пока Харитон пользуется хозяйской ванной, стараясь игнорировать разбросанные бритвы, блистеры и флаконы таблеток, и медсестринские жгуты на полочке перед забрызганным зеркалом, Дима разгребает кухню и действительно готовит ужин. — Не думал, что ты со студенческих времен не забыл наши рецепты, — ухмыляется Захаров, принюхиваясь к макаронам с тушенкой, шкворчащим на сковородке, — помнишь, как мы на картошку ездили и жарили ее с луком? — Ага, и жрали это потом неделю, — ворчит Дима, раскладывая снедь по тарелкам, — ты тогда чуть язву не заработал. — Зато ты, кажется, гвозди мог переварить. — Я и сейчас могу, — на стол со стуком ставится чайник с темнеющей крепкой заваркой, — приятного аппетита. Сегодня, уж извини, только ужин, я слишком устал для остального. За какой-то спокойной отстраненной болтовней они едят, вспоминая университетские годы. Харитон предается смакованию полузабытых эпизодов не такой уж и далекой в общем-то молодости и пропускает, что тарелка Сеченова остается почти нетронутой. — Постелить тебе в кабинете на диване или заляжем в спальню? — спрашивает Дима после ужина, сгружая посуду в раковину, — учти, я ночью пнуть могу во сне. Захаров неловко обнимает его со спины, пристраивает голову на узкое острое плечо. Тактильный контакт все еще дается ему тяжело, в голове не укладывается, как это можно — выражать противоестественную симпатию к другому мужчине, не содрогаясь внутренне от отвращения, но внешне он старается изо всех сил противоречия не выказывать. — Давай попробуем вместе. В захламленной — в основном из-за разбросанной повсюду одежды — спальне они переодеваются в подобие домашней одежды. Пока Дима ныряет в огромный, почти безразмерный комбинезон — судя по всему, упертый у Нечаева, о чем Харитон старается не думать лишний раз — взгляд на его руки заставляет Захарова обрадоваться. Следы уколов все еще видны, но вместо подмокающих корост они покрылись за эти дни розовой пленкой заживающей кожи. — Ты зачем окно закрыл? Лето же на дворе, жарко, — недоуменно спрашивает Харитон, устраиваясь с правой стороны большой кровати — опять же, упорно прогоняя мысли о том, кто раньше спал на этих подушках, и что вообще делалось в стенах комнаты. — Меня что-то знобит, — пожимает плечами Дима, — переутомился, думаю. Просплюсь как следует — и пройдет. И снова сонный уставший мозг Захарова пропускает тревожную информацию, оставляет брошенные вскользь слова без анализа и внимания. Мужчина проваливается в дрему, стоит только голове коснуться подушки. Пробуждение оказывается куда менее приятным, чем засыпание. Когда Харитон выныривает из зыбкого марева и вскидывается, то слышит странный и неестественно жуткий для спальни звук. Будто бы рядом кто-то задыхается, хрипло втягивая воздух в легкие и выпуская его сквозь зубы. Пока Захаров пытается спросонья проморгаться в сером утреннем полумраке — по ощущениям проснулся он около пяти утра — хрип сменяется захлебывающимся бульканьем. Кровать рядом пуста, но рядом с ней на полу что-то ворочается, двигается судорожно, взгляд успевает выхватить только узловатые изогнутые под неправильными углами конечности. — Дима, что с тобой? В тебя будто черт вселился, — Харитон тянется за очками на прикроватную тумбочку. — Почти, — сплевывает ворочащееся чудовище и смеется голосом Сеченова, — я соврал. — Мне в общем-то не привыкать. В чем дело? — Вчера озноб был из-за того, что меня кумарило, — Дима вытирает рот краем простыни и садится так, чтобы опереться боком на кровать, — а сегодня закономерно пришла ломка. Даже при плохом освещении видно, что его лицо бледно-желтого цвета, а на висках и лбу серебрятся крупные капли пота. Кожа уродливо обтягивает череп, заострившиеся скулы и острый подбородок, Сеченов морщится и таращит глаза, сглатывает так часто, что его горло непрерывно дрожит. Но сильнее всего пугают его обычно зеленые глаза — сейчас их полностью затапливает чернота расползающегося грязного зрачка. Зрительный контакт длится всего мгновение, а затем худое тело снова изгибается дугой, и Диму выворачивает приступ рвоты. — Ее нужно переждать, — моментально ориентируется в ситуации Захаров, вскакивая и обшаривая комнату взглядом в поисках полотенца или любой ненужной тряпки. — Нет, нужно собраться с силами, — Дима переводит дух и снова утирается, — и спуститься в медицинскую лабораторию тремя этажами ниже, там в сейфе у меня есть вполне подходящее лекарство. — Я не выпущу тебя из квартиры. Дима хрипло смеется и снова смотрит на него. Уголки губ приподняты, в тёмных глазах усталость, злость, и Захаров может поклясться: Сеченов впервые не кажется лишь тенью себя настоящего. Чудовище внутри Сеченов, состоящее из острых углов, дрожащих рук и хриплого голоса, приподнимает голову и озлобленно рычит, и настоящего Димы в нем больше, чем в его самой широкой улыбке, сосредоточенном взгляде во время работы или поцелуях после секса: — А с каких это пор ты что-то решаешь за меня? — он прерывисто выдыхает и пробует встать, — су…судороги, блять. Сеченов хватается за ногу и снова садится на пол. Захаров берет его за руку, сильно, не рассчитывая силы, будто пытается удержать, боится, что Дима на самом деле сбежит. — Ненавижу тебя, — тихо шепчет Сеченов, — почему ты не можешь просто выполнить то, что от тебя требуется, почему ты не слушаешь меня, — он прерывается, пытаясь прекратить очередной рвотный спазм и утыкается головой в плечо Харитона. Захаров притягивает его к себе и проводит дрожащей рукой по руке, пытаясь успокоить, как маленького ребенка. Чудовище устало кладет голову ему на колени и Харитон чувствует внезапную необъяснимую власть, обладание. Вот он, Дима, которого безостановочно трясет, который с трудом может встать, с которым он действительно сейчас может сделать практически все. И они полусидят-полулежат вдвоем, на этом полу, где разбросана одежда, полотенца, салфетки и другой мусор, впервые действительно близко, ни заледенившие, ни оттаявшие, ни живые: застывшие в этом страхе и отчаянном желании чего-то достичь. Только вот цель у обоих разная. Дима пытается приподняться снова и начинает буквально ползти в сторону выхода. «Он такой худой, тонкий, слишком тонкий, я же правда могу сейчас доломать его окончательно», — думает Захаров, когда берет Диму своими сильными руками поперек тела и оттаскивает обратно. — Уйди. Мне больно. Уйди. Я не для этого тебя пригласил. Отойди, — Дима, как остервенелый, повторяет одно и то же, постоянно прерываясь, чтобы вздохнуть. — Это нужно переждать, — Захаров не уверен, что поступает правильно, но по-другому не будет, не может, уже не может. Сеченов ударяет его в грудь, пытаясь оттолкнуть от себя, сопротивляется каждому движению Харитона. Иди сюда, забери все, что тебе нужно, выплесни свою боль. Покажи мне себя настоящего. Забери мою силу, а вместе с этим — мою личность. Я не буду принадлежать тебе никогда, хотя сегодня и в твоих руках. Но ты, конечно, не узнаешь об этом раньше, чем я сам того пожелаю. — Дима, дыши. — Нахуй иди. — Это просто надо пережить. — Спустись ты блять в лабораторию, — Сеченов отдергивает руку от Захарова, пароль от с… сейфа — три п… — Ты не стараешься. Сеченов удивлённо поднимает на него голову. — Димочка, — Захаров смотрит на него нечитаемым взглядом, — ты столько раз в этой жизни делал невозможное. Ты никогда не проигрывал, ты же не терпишь поражений. Так почему же ты не стараешься сейчас? Первое — чудовище как-то по-особому улыбается. Второе — смотрит на него с восхищением и страхом. В аду сегодня день открытых дверей, и они замерли в этой точке, точке невозврата, уставшие, вывернутые наружу. Только вот там все гниет, и сейчас они оба ощущают это как никогда остро. — Держись для меня, терпи для меня и утром станет легче, — шепчет Харитон ему у самого уха, и они оба рушатся от этих фраз. Слова отдаленно напоминают Захарову тот-день-в-театре, и эта мысль не вызывает ничего, кроме жгучей ненависти. Конечно, они переживут это утро. Как-нибудь переживут. А потом сгорят в стремлении повторить то, что было раньше, в стремлении жить, как раньше. — Я ненавижу тебя, — в очередной раз шепчет Сеченов, который удивительно разговорчив для себя обычного. — Это чувство взаимно, — шепчет Харитон куда-то вперёд, не утруждаясь даже посмотреть в сторону Димы. Время ползет медленно, песчинки в невидимых часах осыпаются вниз, великие мойры плетут нити старческими пальцами. Иногда Сеченов впадает в забытье и бредит бессвязно, и в такие моменты Харитону страшно думать, сколько же дней, месяцев, лет жизни отнимает у него эта боль. Еще Дима ругается— костерит коллегу, самого себя, абстрактно, будто злая брехливая собака, и Захаров готов поклясться, что никогда не слышал таких заковыристых многоступенчатых выражений даже от самых заядлых матершинников, а уж тем более странно слышать их от академика — и где только научился, неужели у своего Нечаева? Пищит коммуникатор — сначала один, потом второй, Захаров посылает всех к черту, часы тянутся к полудню и дальше. Диме становится легче, он поднимает голову и даже садится сам, а после пробует встать. Он упрямо выпрямляется, цепляясь за кровать, просит слабо: — Сделай чаю, там в шкафчике был мед, кажется. У меня в глотке Каракумы какие-то. Из вони и затхлого полумрака спальни Харитон выходит с ощутимым облегчением. На кухне открывает окно, ставит чайник, думает, что сегодня же вызовет сюда робота-уборщика, ищет мед в полупустых шкафчиках, а потом за шумом закипающей воды слышит вполне ожидаемый шум в коридоре. Ему не хочется верить в плохое. За последние месяцы он вообще слишком уж много себе эмоций позволяет. Это ошибка, фатальная слабость — мысль отзывается болью за грудиной. Доверился, ушел как дурак на кухню, ну конечно. Учили же не верить никогда наркоманам на слово, учили не оставлять подопытное зверье без присмотра. Все без толку! Сеченов стоит у входной двери, его шатает, рука цепляется за вешалку, а в другой зажата рукоять пистолета — и дуло смотрит Харитону куда-то в грудь. — Харитоша, я тебя, конечно, не убью, ты мне дорог как память, — чудовище, снявшее маску, смотрит провалами демонически черных глаз, оскал растягивается так, что того и гляди в углах пасти появятся трещины, — но учти, если ты меня не выпустишь сейчас, я жизнь тебе оставлю, а вот карьеру уничтожу. — Дима, не дури, — приказывает спокойно Харитон, чувствуя, как в груди что-то каменеет, — зачем тебе дома пистолет? — Странные вопросы задаешь, мы, вроде, работать вместе и в одно время начинали, — Сеченов откидывает с лица волосы, тонкие пряди липнут к его вискам, — Харитоша, ключи. Или работать тебе до конца жизни учителем биологии в гимназии номер один в славном городе Алма-Ата и лягушек с семиклассниками резать. Будешь как престарелый Базаров. — Ты же сам как ребенок сейчас себя ведешь, — пытается воззвать к рациональному сознанию Захаров, протягивая вперед открытые ладони, — успокойся. Пару часов назад, когда случился последний приступ судорог, Дима корчился на полу, скребя ногтями по паркету, и сейчас пара ногтевых пластин сломана почти под корень, на них уже засохла кровь. — Я тебе по-хорошему предлагал, — Сеченов устало приваливается к двери, сделав шаг назад. Самое мерзкое, что это правда. Он метался по полу, ударяясь головой то о кровать, то еще бог знает обо что — как мозги последние только не растерял — и умолял, умолял, умолял. "Я что хочешь сделаю, Харитоша, что угодно, только выпусти. Деньги, сколько нужно, лабораторию, да хоть предприятие отдельное, должности, сотрудники, что угодно!" Харитон качал головой и бормотал какую-то успокаивающую чушь, а обещания становились все заманчивее. "Я всех прогоню и буду с одним тобой, я слова тебе больше поперек не скажу, я буду только твоим, я сделаю все-все, что ты захочешь, и буду делать всегда!" Это и правда звучало заманчиво, а главное, верить в эти выстраданные через лихорадку слова было легко. И Захаров устоял едва-едва. Чтобы сейчас смотреть, как трясется рука, сжимающая оружие, готовое извергнуться пламенем и свинцом. — Выпусти меня, — по тону слышно, что Сеченов действительно повторяет в последний раз, — мы сделаем вид, что всего этого не было, мы забудем все эти слова, и будет все как раньше. — Ты думаешь и говоришь только о себе. Дима прикрывает глаза, по его лицу скользит что-то, что Харитон предпочел никогда бы больше не видеть, а затем правая рука неуловимо двигается, сгибается локоть. Пистолетное дуло прижимается к седому — а был ли он седым вчера? — виску. — Мне больно, — вкрадчиво и раздельно произносит почти по слогам Сеченов, — больно каждую минуту моей жизни, каждая моя клетка содрогается и орет, а ты не слышишь и не видишь. — Ты шантажист и манипулятор. Щелкает взводимый курок, палец на спусковом крючке дрожит. — Лучше так, чем терпеть дальше, — Дима говорит будто бы с ребенком — терпеливо, почти ласково, — подумай, готов ли ты к этому сейчас? Тишина давит на барабанные перепонки жутким грузом, в голове грохочут кувалды. — Ключ, — Сеченов отцепляется от вешалки и протягивает левую руку ладонью вверх. Харитону хочется обматерить его с ног до головы, но он молча вынимает из кармана брюк ключи от квартиры, предусмотрительно спрятанные туда с самого утра. — Лучше бы тебе быть рядом, когда я всажу себе полный шприц морфия, — Сеченов выглядит так, будто бы вот-вот нажмет на крючок, Харитон даже жмурится в ожидании грохота, но этого не происходит, — я под его действием ох какой сговорчивый и, как говорит Сергей, ебливый. Мне совершенно все равно, кто окажется рядом, так что лучше займи очередь. Захарову кажется, что сейчас стошнит уже его, но он мужественно терпит и ждет, пока в замке повернется ключ. Дима выходит на площадку что-то мурлыкая себе под нос — весело, но ужасно фальшиво, дверь хлопает, и только тогда Харитон позволяет себе издать странный звук, нечто среднее между рыданием и рычанием. Он догоняет Сеченова, понимая, что должен быть рядом — Захаров не знает, когда в следующий раз увидит Диму таким, поэтому запоминает каждое движение, каждую секунду, чтобы потом прокручивать это в голове, раскладывать, анализировать. Движения Сеченова резкие, сумбурные. Перед Захаровым кукла поломанная, которая сама надела на себя несколько масок, старательно вырисовывала грим день за днём. Только вот краска слезает, а между между маской и настоящим лицом появляется щель. Когда они спускаются с медицинскую лабораторию, Дима не включает свет. Внезапно он облокачивается на стену, обессилено запрокидывая голову, и начинает говорить тихо, едва различимо. — Знаешь, Харитош, — Сеченову с трудом удается связывать слова, но он упрямо продолжает говорить, — я с-сделал одно открытие. Захаров тревожно берет его за плечо, отдергивает, будто бы призывает вернуться к реальности. — Ты знал, что чудовище в темноте, — он делает паузу и протирает уставшие, пугающе черные глаза, — ведёт себя естественно и подлежит изучению. — Дима, то ты..? — Захаров наклоняется к Сеченову, пытаясь разобрать его речь, вслушаться. Харитон касается чужого лица, очерчивает линию бровей, скулы, шею, словно хочет убедиться, что Дима реальный, снять наваждение. — Ч-чудовище на свету носит маску, — еще тише продолжает Сеченов, — а потому непредсказуемо. — Опасно, — продолжает Харитон. Они подсели на этот ритм безумия – даром Захаров всегда стремился избежать любых зависимостей, эта чернь внутри него разрастается, он начинает замечать ее у других, перестает боятся. Тьма оказывается слишком привлекательной, чтобы наблюдать за этим разрушительным чудовищным потоком со стороны, не пытаясь стать его частью. — Более того, именно свет и делает нас чудовищами. Захаров целует его с каким-то неуместным отчаянием, нежно, пытаясь забрать себе ещё больше, пока есть такая возможность. — Спешишь, Харитош, — Сеченов шепчет ему прямо в губы уже серьезно и направляется в сторону сейфа. Тянет сигаретным дымом. Захаров вдыхает глубже, прикрывая глаза, — к запаху табака примешивается другой, сладковатый. Опять. Дима довольно быстро «приходит в себя», становится похож на человека. Харитон следует за ним, постоянно неосознанно царапая себя ногтями — эмоций слишком много, и он не понимает, что с ними делать. Когда они уходят, направляясь в сторону квартиры Сеченова, Захаров чувствует что-то сродне не совсем уместному ликованию: они так и не включили свет. Возвращаться в место, которое ломало их обоих на части, тяжело. Захаров пытается не смотреть на разбросанные по полу вещи, среди которых лежит и пистолет. В какой-то момент, когда Сеченов все еще не перестает говорить о чем-то простом, отстраненном, словно пытается выбросить из головы все ненужные мысли, Харитон начинает навязчиво раскладывать вещи. Он делает уборку, перекладывая чужую одежду в каком-то известном лишь ему порядке с отсутствующим выражением лица – плевать на то, насколько хорошо Сеченову сейчас, как они буду жить дальше – дрожащие руки передвигают предмет за предметом, создавая хоть какую-то систему, создавая иллюзию контроля. Вот так, здесь стоит подвинуть вправо, здесь нужно переложить — он смотрит на вещи перед собой, раскладывает по цветам и размеру и хочет сделать все, как надо, как будет правильно, навести порядок в окружающем его пространстве и своей голове. — Харитош, мы можем вызвать робота-уборщика, — настороженно говорит Дима и с легкой насмешкой протягивает ему зажженную сигарету, — успокойся. Несколько секунд Захаров смотрит будто бы сквозь него — в голове белый шум, грудь сдавливает от непрожитых эмоций, что-то внутри будто раскалывается напополам в попытке выбрать между эмоциональным и правильным. Сигарета позволяет сделать первый глубокий вдох, немного прийти в себя и почувствовать легкий укор вины и стыда за слетевший контроль. Сконцентрироваться на этих мыслях не позволяет Сеченов: он приобнимает Харитона с какой-то легкой благодарностью — Захаров надеется, что не выдумал себе это чувство — и мысли сразу становятся слишком легкими, аморфными. Чувства рядом с этим человеком снова не удается идентифицировать, разобрать на правильное и иррациональное, и Харитону очень хочется сбежать: — Мне бы проверить, как там Муся, — мысль о ней отдает теплом. — Да потерпит твоя глупая кошка, — Сеченов достает еще одну сигарету и курит сам, медленно, щурясь от удовольствия. — Ты так скоро на работу ее начнешь таскать. — А ты был бы против? — У меня же аллергия, забыл? — Дима растерянно пожимает плечами, — я не смогу долго находиться рядом с ней. — А какая симптоматика? — спрашивает сквозь облако дыма Харитон, — может, седативные пропьешь? — Может, просто не будем превращать "Челомей" в питомник? — ворчит Дима. Они сосуществуют рядом как два странных изломанных утомленных солдатика, отлитых из олова, говорят, но каждый погружен в себя, и минуты покоя, когда можно просто язвить, а не страдать на разрыв аорты, кажутся редким затишьем перед бурей. Но им и правда приходится через некоторое время разойтись — как гром с ясного неба вываливается из лифта на лестничной площадке, куда они вышли покурить, Штокхаузен. — Дмитгхий Сегхеевич, — почти с облегчением стонет он, — мы вас потеряли! — Сейчас я переоденусь, Миша, и иду, — Сеченов тушит окурок в пепельнице на подоконнике, — подожди меня здесь. Дверь за ним закрывается, и Штокхаузен остается с Харитоном наедине. И глядеть друг на друга им не хочется, однако Михаэль делает усилие первым: — Харитон Радеонович, что случилось? Почему вы не пришли на работу? Захаров смотрит на него, и видит не амбициозного молодого управленца, неплохого хирурга и просто исполнительного советского гражданина, а испуганного мальчишку с зачесанными назад кудрями и исками в темных ореховых глазах. — Саморазрушение страшная вещь, — философски изрекает Харитон, — Михаэль, как мы все это допустили? Штокхаузен недоуменно вздрагивает, а затем открывается дверь, избавляя их от неприятной откровенности. Сеченов вырастает на пороге — слегка потрепанный, но блистающий внутренним изяществом, застегнутый на все пуговицы и с улыбкой на лице. Чудовище надевает маску, становится непредсказуемым, чудовище уходит прочь с другим чудовищем в маске к лифту и оборачивается, чтобы напомнить: — Жду в лаборатории вечером, Харитоша, мы вчера не закончили. Вчера. Прошла, кажется, целая жизнь, а думать об этом невыносимо. Захаров отправляется домой, чтобы обнаружить там несъеденный корм, комки отрыгнутой шерсти и бледную недовольную Мусю. Обычно лоснящаяся шерсть смялась комками, и у него уходит добрый час, чтобы расчесать это безобразие. Кошка капризно урчит и то льнет к его рукам, то уворачивается и шипит, норовя поцарапать. Прямо как Дима в свои худшие дни.