Коронуя тебя перед нашими отражениями

— Смотрите, Его Королевское Величество сегодня пришел на представление, — раздаются перешёптывания в рядах партера. — Слышал, он бывает на каждом представлении, — ещё голоса. Всё больше взглядов поднимаются к фигуре наверху.  — Нет, на вчерашней премьере его не было, — голоса уже слишком громкие для сплетен.  — А Вы не знаете слухов? — голоса готовятся поделиться последними новостями, как вдруг:  — Дамы и господа, был дан третий звонок, — свет в театре гаснет, занавес поднимается, загораются софиты.  На сцену выходит она.  Главная звезда этого города, да что там, этой страны. Прекрасная, такая прекрасная, что сияет, приковывая к себе все взгляды. Волнующая, такая волнующая, что одним взглядом заставляет сердца биться чаще. Яркая, такая яркая, что рядом с ней меркнут все остальные.  Для него точно. Для её самого восхищенного зрителя, всегда наблюдающего из центральной ложи, украшенной золотом и лепниной. Его Королевское Величество Сцилла, нынешний король из древнейшей династии Нёвиллетов. Что глаз не в силах оторвать от оперной певицы, пленящей сердца одним взмахом ресниц.  Леди Фурина — как часто слышится это имя в высшем свете. Леди Фурина — как много интонаций и смыслов оно скрывает. Леди Фурина — талантливая актриса. Леди Фурина — бесстыдная кокетка. Леди Фурина — самовлюблённая звезда. Леди Фурина, леди Фурина, леди Фурина.  «Леди Фурина» стало шепотом в бреду, в лихорадке и в истоме собственного желания. «Леди Фурина» поселилось меж складок смятых ночью простыней. «Леди Фурина» навсегда застыло чернильными буквами на страницах посвященных только ей стихов.  Его леди. С такими яркими губами, ох, это ведь не помада, но пролитая остриём её взгляда кровь. В ярких одеждах, играемой ею цыганки. Нет, она сама сейчас цыганка. Такая вольная, такая дикая, пышущая жизнью, пышущая страстью, пышущая гордостью. Такая холодная, но вместе с тем обжигающая. Такая живая, такая… настоящая.  Леди Фурина, чей голос мерещится ему по ночам. Этот голос. Разве может он оставить хоть кого-то равнодушным? Когда она поёт, то сердце замирает невольно, чтобы не пропустить ни звука, чтобы каждым сантиметром тела впитывать эти переливы, эти чистые ноты, которые может брать она одна.  Она одна такая. И эти белые кудри, и эти разные глаза, и эти изящные пальцы на тонких руках. Месье Нёвиллет знает много женщин. Жён разбогатевших фабрикантов, всех в золоте и камнях, но без толики манер, обнищавших аристократок, до последнего обмахивающихся дырявым веером, генеральш, что командовали своим супругом, и сильных телом ремесленниц, покорно склонявших головы перед несправедливостью мужа. Они все были разные, они все были чудные. Но ни одна не была ею. А она была всеми сразу. Леди, леди Фурина, чей взгляд ронял на колени, чей голос воскрешал душу, чей смех наполнял радостью, чьи слёзы вынуждали хвататься за револьвер.  Даже сейчас, когда она на сцене, когда это лишь роль, лишь опера. Он всё равно сжимает оружие пальцами, стоит только бутафорскому кинжалу «пронзить» её грудь. «Кармен, Кармен!» — трепещет сердце каждого в зале, а она падает на спину, испуская дух.  И пусть месье Нёвиллет знает, что это лишь игра, но душа болит вместе с ней, перенимают чужое страдание как своё, готовясь умереть прямо здесь.  — Арестуйте меня! — надрывно поёт актер над телом Кармен. — Я убил её! И через долгие — потому что её больше не слышно — минуты занавес падает. Зал взрывается овациями, аплодисментами и криками. И месье Нёвиллет, стирая платком слезу, поднимается на ноги, аплодируя представлению — аплодируя ей.  Занавес вновь поднимает, за ним вся труппа, что держится за руки, кланяясь зрителям. «На бис! На бис!» — слышится из зала, и те вновь и вновь выходят на авансцену. По двое, по трое. И по одному.  И когда она являет себя зрителям, уже сбросив своё амплуа и лишь слегка оставшись в образе, месье Нёвиллет позволяет себе негромкое «браво». Леди Фурина сегодня сияет вновь. Заваленная цветами от поклонников, обожателей и воздыхателей, она машет им рукой, водит взглядом по залу, пока не добирается до королевской ложи в самом центре. И — это будет обсуждать весь город ещё неделю — посылает воздушных поцелуй, подмигивая так игриво и нахально. Как никто другой не позволил бы себе.  Занавес падает, овации смолкают — он вновь запрашивает аудиенцию. 

***

Леди Фурина качает ногой, когда в дверь её гримерки стучат. Она знает, кто к ней пришёл. Она знает и полностью готова.  — Войдите, — произносят алые губы, и её тонкие пальцы расправляют накинутый на тело халат. — Ах, это Вы, Ваше Величество.  Она поднимается. Шагает, неотрывно глядя ему в глаза. Обжигает близостью, обжигают доступностью, обжигает мнимостью касания. И проходит мимо, к двери, от которой он отошел, чтобы щёлкнуть замком.  — Как всегда, Вы восхитительны, — дома её будут ждать цветы от него, она знает. После каждого её спектакля один букет, после премьеры — три.  — А Вы, как всегда, — она прислоняется спиной к двери, и так нахально, так вызывающе, так дерзко демонстрирует свою тонкую шейку, — восхищены.  — Более чем, леди Фурина, — ближе. Ближе к ней. Ближе к этой искрящейся коже, ближе к лукавой улыбке, ближе к манящему взгляду. Вот что испытывал несчастный Хозе. — Настолько восхищён, что нет возможности описать словами.  — Тогда опишите по-другому.  Её помада — горький шоколад. Леди Фурина охотно подпускает его к себе, заманивает в свои объятия, обвивая руками шею, когда он целует, упивается ей как своим воздухом, путая пальцы в прядях белых волос.  — Прошу Вас, леди Фурина, — он не может отпустить её, не сейчас. Прижимает ближе, когда её хищные когти чертят дурманящие руны на коже. — Выходите за меня замуж.  — Старая песня, — смеётся она, и кровавые губы расплываются в снисходительной улыбке. — Месье Нёвиллет, я ведь уже сказала Вам всё.  — Я не приму Ваш отказ, хоть отказывайте мне до конца моей жизни, — шепчет он в эти алые губы, и руки его спускаются ниже, обвивая точёную талию. — Никого другого я не смогу полюбить и не смогу желать.  — Разве это нужно для брака? — не боится, когда он поднимает, нет. Она вообще не боится его, никогда не боялась. И потому в итоге здесь: на туалетном столике, спиной касаясь зеркала, подпуская Его Величество так близко, что жарко невыносимо. — Я готова быть вашей возлюбленной, готова быть вашей любовницей, так что заведите себе жену и приходите ко мне, не стесняясь. Я не исчезну и не оскорблюсь. Мне в честь быть причиной вашей будущей измены.  Сирена. Её голос так прекрасен, но он зовёт утонуть. Жаль, что Нёвиллет понял это, лишь когда очутился на самом дне. Её чары — вот страшнейшее из всех проклятий. Но он бы подвергся ему вновь. Потому что эти губы манят, эти бедра сжимают, эти руки обвивают шею.  — Ни за что на свете, — он целует её, вжимая в зеркало. Так что разводы на стекле и мелкие пятна — всё равно. Леди Фурина мурлычет, приоткрывая свой милый ротик и коротко задевает его язык своим. — Я никого кроме Вас не желаю видеть рядом. Никого. Его поцелуи, перепачканные её помадой, спускаются по шее. Следят. Красными пятнами цветет его обожание на её фарфоровой коже. Руки скользят по этому чудному телу, гладят сжимают, трогают. Пояс халата — тончайшая шелковая лента, что скрывает от него слишком много. Намеренно скрывает. Чтобы сейчас, болезненно сводя его с ума, подцепленная ногтём, потянутая так томительно, слететь, вдруг упасть на пол, когда чужие ладони проникнут под ткань, исследуя, изучая.   Месье Нёвиллет двигает её бедра ближе к краю, пока ладони, очертив грудь и талию, скользят вниз. Ниже, ниже. Горячо. Её лоно горячее, и когда он лишь ведёт по нему пальцами, леди Фурина так мило вздыхает, коротко вдруг прикрывая глаза. Два пальца скользят внутрь, болезненно медленно, убийственно нежно. Большой поднимается выше, лишь едва касается клитора. И она уже стонет, затылком прислоняясь к стеклу.  — Теперь я буду ещё раз просить Вас выйти за меня замуж, — едва ли так стоит делать предложение руки и сердца. Хотя, если оно уже сотое… — Я актриса, месье Нёвиллет, — и сейчас она так умело играет невозмутимость. Хотя он сводит её с ума. Каждая роль — ему. Каждая слеза — ему. Всю себя на алтарь своего творчества в его честь. Его Величество давно занял трон её сердца, а потому ему позволено так много. — Не королева.  — Будете актрисой, я не отберу у Вас вашу страсть, — пальцы двигаются быстрее, и Фурина так томно прогибается, вскидывая вверх руки, что он не может не целовать её вновь. — Просто станьте моей женой. Я умоляю Вас.  — Умоляйте ещё.  И он будет умолять. Когда опустится перед ней на колени, как он опускался перед алтарем, становясь правителем. Когда очертит ладонью её мягкий живот. Когда язык оставит влажный след на бедрах. Когда коснется поцелуями горячей кожи с мелкими белыми волосками. Ещё поцелуй, только поцелуй, а леди Фурина уже стонет так сладко, так музыкально, и пальцы её зарываются в его волосы, пока алые губы шепчут: — Умоляйте.  Её стон переплетается со смехом, таким глубоким и искренним. Рука тянется к тому, что лежит на туалетном столике, но чуть дальше. Внизу всё так горит, до сумасшествия жарко, и леди Фурина кладёт ноги на его плечи, так властно и нежно давя на затылок ладонью. Пальцы цепляют изысканное украшение. Пусть ненастоящее, пусть, леди Фурина всё равно смеётся, опуская на его голову корону, служившую реквизитом в одной из их опер.  — Умоляйте меня, Ваше Величество, — он не видит, что она надела, но догадаться может. Понимает, что так развеселило леди Фурину. Пальцы вновь проскальзывают внутрь, пока язык выводит строки его стихов на клиторе. — Весьма… убедительно.  Теряется между стонами ближе к кульминации его поэмы. Леди Фурина вскрикивает, руками цепляясь за верхний край зеркала за своей спиной. Наверняка их слышат. Как же месье Нёвиллет надеется, что их слышат. Все: все кто есть в этом театре и в его стране.  Волна одна за другой накрывают с головой, не давая дышать, вынуждая захлёбываться и тщетно хватать ртом воздух. Слишком жарко в этой душной гримерной, слишком жарко, и глаза наливаются кровью, когда она смотрит на него меж своих ног.  Кровь обращается нежностью, когда он смотрит в ответ.  Такой искренний, коронованный её же руками, с этой бесконечной любовью во взгляде. Месье Нёвиллет сводит с ума.  — Убедительно, но недостаточно, — вновь смеётся она. Как обычно смеётся.  Только сейчас всё не как обычно. Потому что он вдруг снимает её с туалетного столика одним резким движением и поворачивает лицом к зеркалу, вынуждая встретиться глазами со своим отражением. Раскрасневшимся, разгорячённым, с приоткрытыми губами, вокруг которых штрихами расплылась алая помада. Волосы в беспорядке, а в этих ярких глазах встали влажные слёзы слишком уж восторженного удовольствия. Месье Нёвиллет стёр отголоски Кармен, оставив перед зеркалом лишь безумно влюбленную актрису.  — Леди Фурина, я всё же спрошу ещё раз, — иногда Его Величество был таким. Лишь иногда. Лишь иногда власть оживала в этих чертах.  Он давит рукой меж её лопаток, и Фурина опускается грудью на стол, пока ладонь исследует эту спину, каждый позвонок, каждый изгиб. Теперь ей так чудесно видно его, прижимающего её бедра к своим, дышащего тяжело из-за давящего возбуждения. Обожающего. И с этой короной на голове, которую он вдруг снимает. Ладонь скользит от лопаток к зацелованной им шее, пальцы давят на горло, и леди Фурина, лишённая голоса, лишённая главного своего оружия, так покорно и кротко прогибается, поднимаясь, пока не сталкивается спиной с его вздымающееся грудью. Корона опускается на её голову.  — Вы станете моей женой, леди Фурина?  И она не посмеет снять эту корону, пока в отражении напротив ей будет видно, какими глазами он смотрит на неё, пока заставляет ронять слёзы от удовольствия.  Какими глазами он смотрит, когда она уже не играет роль.