наполовину

Марьяна улыбается. уголки пухлых губ чуть подрагивают, чтобы не растянуться в нервной улыбке, а нижняя губа слегка дрожит, и было видно, что она изо всех сил сдерживает в груди засевший, жгучий всхлип; он вязкий, как нефть, как болотная тина, и из-за него не получается сделать вдох. рыжие волосы струятся по худым плечам, усыпанным родинками, она стоит в полумраке прихожей и даже не моргает, в упор глядя своими голубыми глазами; в них стекло, битое стекло, это оно там блестит, это тусклый свет вот-вот перегорающей лампы отражается в них; ее длинные, пушистые ресницы дрожат, но она сама, как статуя, не шелохнется. она такая красивая, когда в этих глазах огонь, только сейчас там — соленое море. ее тонкие пальцы, без колец сейчас, сжимают белоснежную простынь, чтобы ткань не упала вниз, не обнажила еще и тело, потому что душа уже была вывернута наизнанку — кто сказал, что у рыжих ее нет? костяшки рук белеют от того, как сильно Романова сжимает руки в кулаки, как едва ли не заставляет хрустеть эту несчастную ткань и короткими ногтями впивается в собственные ладони в надежде, что эта легкая боль слегка отрезвит и приведет в чувства, чтобы хоть что-то сказать; но чтобы сказать, нужно сделать вдох, и уже на этом этапе шаманка встала в тупик. Марьяна обнимает себя за плечи, кутаясь в эту ткань, она едва прикрывает аккуратную грудь и бедра, от этого по телу неприятный холод. но только ли от этого? она как произведение искусства. только вкусы у всех разные. босая, она смотрит с надеждой на открытую входную дверь, смотрит и покорно ждет, что будет дальше; по полу тянет, сквозняк, изнутри пробивает дрожью, но совсем не от неприятных ощущений на коже — от холода чужих карих глаз; он пронзающий, этот взгляд, в нем нет ничего и есть сразу все, и Марьяна это как никто другой, знала, но почему-то как наивный, невинный ребенок продолжала верить, что что-то изменится. она правда думала, что что-то изменится. но все закончилось. — не уходи. ее губы, искусанные и обветренные, едва заметно шевелятся в этом шепоте, затем роняя шаткий, дрожащий выдох; видно, что хочет сделать шаг, но одергивает сама себя, а белоснежная ткань простыни соскальзывает с ее плеча и обнажает тонкие ключицы; стоит неподвижно, но ведьма видит по глазам — в любой момент готова сорваться с места, схватить за руку, за плечо, обнять за шею крепко и обнаженной кожей прижаться к грубой ткани пальто; готова броситься следом, босая, разбитая и уставшая. Марьяна всегда была такой; слишком мягкая, слишком чувствительная и готовая отдавать все, что у нее есть, тому, кто этого действительно заслуживает. и Райдос искренне не понимала, чем заслужила она. — мне не стоило приходить. сухой, чуть хриплый голос, слишком строгий по сравнению с тем, каким он был какие-то жалкие полчаса назад. нежным, дрожащим, словно листья на ветру, как их шелест, прямо губы в губы, чтобы потом поцеловать, чтобы не дать ответить ничего и заставить все тело содрогнуться в приятном и таком болезненном предвкушении; пальцами по щеке, большим — очертить нижнюю губу и линию челюсти, ниже, к изящной шее и ключицам, едва ли царапая ногтями; по вздымающейся, упругой груди, и от этого мурашки по коже, это заставляет шаманку чуть выгнуть спину и податься на прикосновения, без которых она будто не могла дышать до этого. пальцами по каштановым волосам и запустить в них всю пятерню, зарыться в них, таких мягких, всегда пахнущих шоколадом и ее терпкими духами, и они как песок струятся; оторваться от губ слишком медленно и нехотя и дать ей больше возможностей, пока собственные руки касаются бархата кожи, такой теплой и нежной; Вика своими пальцами пересчитывает ребра на фарфоровой коже и нависает над той, кто стала для нее самой большой тайной; в комнате темно, пахнет травами и ее слишком сладкими духами. этот запах Райдос ощущает прямо сейчас, стоя в дверях на пороге. Марьяна вздрагивает, чувствуя, как стучит сердце в груди, будто до этого оно не билось. — Вика, пожалуйста. останься. она ничего не говорит, но почему-то не уходит; опускает голову, а ее длинные волосы прячут взгляд, такой холодный и отстраненный; пальцами своими, самыми нежными, заправляет одну прядь за ухо и поджимает губы, все еще припухшие от бесконечных поцелуев. казавшихся бесконечными. только все равно каждый раз заканчивались. Романова стоит, как кукла, ждет ответа, зная, каким он будет, но продолжает надеяться, что хотя бы в этот раз. на подушке волосы рассыпаются шелковыми волнами — огненные, рыжие, они пахнут полынью, хвоей и дождем; она вся так пахнет, каждый сантиметр ее кожи, и этот запах стоит в легких; ведьма опускается ниже, к ее лицу, и теплые пальцы тут же касаются щек, подушечками, самыми кончиками, потому что Марьяна каждый раз боится, что все исчезнет из-под собственных рук; голубые глаза целуют каждый сантиметр лица, чтобы потом то же самое сделали губы: каждой морщинки, родинки, строгих, выразительных бровей и кончика носа; заправить за ухо прядь волос и от лица к шее, к плечам ее, самым родным, которые не получается нацеловать. телом плотнее к телу, чтобы теплее и теснее, чтобы ближе, чтобы как эти свечи-скрутки, теснее друг к другу и слиться в одно, расплавиться и смешаться друг в друге; Вика вздрагивает, когда чувствует прикосновения к груди, и то, как ее нежные ладони ее сжимают, как скользят ниже по телу, очерчивая изгиб талии и поясницы, чтобы так же мягко сжать уже бедра. заниматься любовью и не говорить о ней. а потом выйти на балкон вместе; Вика закурит сигарету, зная, что она последняя; и она скуривается одна на двоих. — прости, я не могу. не хочу. Райдос говорит как есть, но эта правда слишком больно режет по сердцу шаманки; глаза свои кофейные поднимает и смотрит в упор, и ни одна мускула на лице не дрогнет — Вика всегда была такой, но не с теми, кого любит. Марьяна знала, что ведьма ее уже не любит; помнила месяц, день, час и секунду того момента, когда это было сказано вслух, только почему-то все равно продолжала верить — любит, иначе бы ее тут не было; любит, хотя бы наполовину. — ты не представляешь, как мне больно, Вика. хоть раз. дрожь в ее голосе, как хрусталь; сжимает эту ткань, которая впитала в себя запах их тел, руками держит, прижимая к груди и, наконец, позволяет себе тихо, сдержанно всхлипнуть, поджимая пухлые губы; влажные от слез ресницы дрожат, как и она сама, она как кукла фарфоровая, казалось, что вот-вот разобьется здесь и сейчас у ног своей ведьмы; Райдос смотрит на нее и чувствует только усталость и желание уйти, но почему-то все еще стоит здесь. шаманка находит в этом надежду и зачем-то за нее цепляется, зная, как никто — ведьма не оставалась на ночь; нет чувств от сна в одной постели. Вика смотрит на нее и ей даже не нужно, чтобы ткань упала с тела, чтобы видеть ее всю, насквозь, даже когда она одета; знает наизусть каждую родинку и веснушку, сможет пересчитать их пальцами с закрытыми глазами; огонь ее рыжих волос каждый раз сжигал в постели, когда рука сжимала руку, когда пальцы ласкали так сладко, до дрожи в ногах и бедрах, топя в этой нежности; помнит, наизусть знает каждый изгиб тела, каждый сантиметр от и до. помнит ее голой, но не помнит счастливой. — нам не стоило, и ты это знаешь. ведьма говорит строго и холодно, и в голосе слышится отчетливое раздражение и тяжелый вздох; ее изящная рука с накрашенными черным лаком ногтями ложится на ручку двери, она опускает голову, стоя в своем черном пальто почти в пол; всегда изящная, всегда серьезная и этим очаровывающая даже без своих магических способностей, прекрасная в своей строгости и краткости. ей очень идет черный цвет. Марьяна смотрит на нее и не может насмотреться, знает, что все ее тело покрыто следами безграничной нежности — от этого щемит сердце; а в голове ее слова, как набатом, как звоном стекла звучат, не стоило, снова не стоило, и вновь она абсолютно невозмутима, словно ей все равно, словно ничего и вправду не чувствует; вновь делать вид, что ничего не было, вновь сказать короткое «забыли» и стереть из памяти, аннулировать, обнулить каждую минуту вместе; поражает, как легко и безболезненно ей все это дается. а Романова это проглотит, молча сжав зубы, вместе с комом слез. — я люблю тебя. шаманка говорит это тихо, но это звучит оглушающе в этой звенящей тишине маленькой и темной квартиры; Райдос ее слышит, каждый тяжелый вдох и чуть поджимает губы, чувствуя себя слишком неловко сейчас, понимая, что все равно не сможет не вернуться к ней. Романова чувствует себя сиротой без нее. — я приеду завтра, Марьяна, ложись спать. в ее голосе раздражение, но рыжеволосая не узнает, что к себе самой; Вика нажимает на ручку двери и закрывает ее с обратной стороны, чувствуя выстрел этих голубых глаз между лопаток — за то, что любит только наполовину. и ведьма знает, что любви шаманки хватит на них двоих; и еще столько же оставлено там, на смятой постели.