звёзды стекают по твоей коже

      Боязливо оглядевшись по сторонам, Леа достала из кармана тонкого плаща кусочек смятой бумаги и развернула лихорадочно дрожащими пальцами, глупо глядя на выгравенные грифелем слова, значение которых она не понимала. Смелости на то, чтобы спросить у людей о смысле написанного, ей не хватало — разум прошивало ядовитой мыслью о том, что её могут уличить в побеге и сдать местным охотникам. А это в разы хуже, чем просто не знать, куда идти. Единственная надежда на дочь хозяина таверны — Куран решила попытать счастья, когда она принесёт поднос. Но мало кто, на самом деле, образован среди людей. Лишь те, у которых хозяева слишком чванливы и высокомерны — неприемлемо, чтобы кормилец ходил безграмотным тюфяком.       Но Леа, как бы её не любила госпожа, была именно такой: безграмотной, а оттого — беспомощной. И предложить ей взамен какой-нибудь услуге нечего, только своё тело — несколько мужчин уже подходило и спрашивало, торгует ли она собой. Унизительно и горько. Всего-то несколько дней назад она нежилась в тёплой, хоть и очень простой и сдержанной постели, а сейчас вынуждена спать в просевшей кровати — благо, хоть простыни чистые и не вонючие.       — Подвиньте-ка руку, сударыня, иначе ваш милый плащ залью, — неожиданно раздалось над ухом хамовато; Леа вскинула голову и радостно заблестела огромными пëстрыми глазами.       Пока слегка полноватая девушка ставила на её хлипкий стол еду, Куран успела достать из кармана свёрнутый листочек.       — Вы не знаете, что здесь написано? — полным надеждой голосом спросила она — возможно, слегка робко, ведь лицо девушки смягчилось.       — Ежели умела бы читать, сударыня, то давно ушла бы из отчего дома, — развела руками конопатая и скорбно поджала губы. Леа не высказала своего разочарования вслух, лишь попыталась в последний раз:       — А кто-нибудь из посетителей?       — Здесь только деревенские скотоводы или чернорабочие, сударыня, — нет никого образованного, — девушка развела руками. — А мне казалось, что вы умеете читать. Такая благовидная с виду, ей-богу. Удачи вам!       Леа тихо сморщила нос и в сердцах смяла бумажку в руке. Какой ей прок от неё сейчас? Был прав тот мужчина — бежать из замка было заранее проигрышным вариантом, но надежда на спасение всё равно теплилась внутри крохотным комком. Название города, в котором можно было скрыться, улетучилось из её головы в мгновение ока: но оставалась бумажка, на которой уродливый торговец написал его. Только вот беда: в Скотт-Ярде никто не знал грамоты, ведь место это бедное и затхлое, что забытая на скамье в саду скучная книга. Значит, придётся идти в порт.       Похлëбка на вкус совсем как отчаяние — Леа давилась странным жирным вкусом куриного бульона, недоваренными овощами и тоскливо вздыхала по прежней жизни в замке. Она и не представляла, что еда может быть настолько отвратной. Её в доме господ кормили совсем по-иному. Это было в порядке вещей, ведь у сытого человека кровь вкуснее и слаще. Госпожа Эсбьерг, наверное, совсем с ног сбилась от паники. Она не сердится на Леа, ни в коем случае — её любовь к подручной горничной всегда была велика. Но от этого совсем, совсем не легче.       Последние куски хлеба Леа втолкнула в себя насильно, запивая его сверху тёмным пивом. Не обрадовалась бы Эсбьерг, если б увидела, какую еду сейчас ест Куран. Но это пиво оказалось на удивление вкусным и тёплым, как согретый солнцем песок. Допив до дна и отодвинув тарелки, Леа тихо вздохнула и встала из-за стола, чтобы направиться в свою комнату наверху. Но, подняв свои глаза, поняла, что её бегство так глупо и быстро подошло к концу — ведь он уже был здесь, смотрел прямо на неё, ломая губы в насмешливой улыбке.       Нашëл. А она-то надеялась. Слабо, но всё же.       Леа безвольной куклой упала на хлипкую скамью обратно — ведь этот хитрый, полный превосходства и лукавства взгляд фиалковых гущ из угла таверны нельзя перепутать ни с чем.       Ран Хайтани.       Поняв, что Куран таким образом приглашает его к столу, охотник неторопливо направился к ней — растерянной и испуганно сжавшейся. Голоса людей словно по щелчку стали тише, глаза забегали — они глядели куда угодно, но только не на вампира и побледневшую Куран.       А Леа тем временем думала. Как сбежать, что сказать, как уговорить и нужно ли ей вообще это делать. Хайтани слишком привязан к герцогу Эсбьерг, чтобы выслушивать её слёзные мольбы и скулёж. Так она перед этим сукиным сыном все остатки достоинства растеряет. Выход один: смириться.       — Ты совсем не вписываешься в этот пейзаж, стрекоза, — уронил он небрежно, снимая с головы шляпу, а затем стягивая перчатки. Всё это лёгкой грудой легло на стол. Леа поморщилась — она всегда гордилась тем, что госпожа Эсбьерг называла её так из-за пëстрых огромных глаз, но из уст охотника эта кличка звучала слишком неподобающе, — мутным взглядом проследила, как он осторожно поправил длинные, собранные в низкий хвост волосы назад, и откинулась на стену сзади, скрестив руки на груди. Смотрела на него она колко-остро, с явным вызовом, а сама думала о том, как Ран похож на летучую мышь.       Однажды в детстве Куран услышала историю про то, что мир раньше принадлежал людям, а кровопийцы были лишь редкими упырями, что прятались в тени и боялись людей. Сейчас, рискни ты про это обмолвиться, убили бы на месте без малейшего сожаления. Слуги не имеют права отзываться о расе хозяев небрежно или презрительно, а уж сравнивать их с животными — тем более.       У Рана кожа бледна, как снег, волосы смолью черны, а губы отливают густым закатным багрянцем. Сквозь пергамент кожи отчётливо видны голубые ручейки вен, расплескавшиеся по всему его телу. Охотник всегда был невероятно хорош собой, но Куран всё равно его побаивалась и старалась не разговаривать с ним сверх меры: остерегалась. Он был самой лучшей ищейкой во всём Королевстве, про которого дети слагали ужасные легенды. И Куран действительно верила в них — ведь видела знаменитого убийцу воочию, прекрасно зная, что всё то зло, которым его оговаривают дети, совсем не надумано. И ничего, кроме страха, досады и лёгкого стыда, в ней не вызывал.       — Ну, — нетерпеливо улыбнулся. — Как же тебя угораздило?       Леа куксилась совсем недолго — раскрыла губы спустя несколько секунд и слова чистым поток потекли из неё — обиженно и испуганно — выдавая страх и растерянность:       — Да я бы никогда не убила лорда по своей собственной воле, господин Хайтани! Это чистой воды случайность. Он был страшно пьян — поэтому пытался распустить руки и грозился, что выпит меня досуха, если я не отдамся ему по собственной воле, — лицо Леа исказила гримаса отчаяния. Глаза заблестели. — Я пыталась, как могла, просила, умоляла, даже кричала! Но он разбушевался настолько сильно, что сам не заметил, как мы побежали до лестницы. Я даже не толкала его, он сам оступился! Но какая же остальным разница: я знаю, что меня бросят в темницу и сольют всю кровь. Поэтому и убежала...       Куран вытерла испарину с взмокшего лба и глубоко вздохнула, запрокинув голову. Конечно, она могла бы рассчитывать на милосердие госпожи Эсбьерг, но смерть лорда Беннетт слишком серьёзна, чтобы вот так просто отпустить виновницу. Леа могла бы сделать вид, что она не при чём, но лорд впился ей в руку клыками — её кровь оставалась на его теле, а рана на предплечье быстро заживала под действием целебных трав — прямое доказательство её причастности.       Ран слушал это всё с ленцой, подперев подбородок рукой, откровенно блуждая по её лицу странно горящим взглядом. В груди Леа не было уже надежды на спасение, но были проблески закончить жизнь не так мучительно.       — Господин Хайтани, — робко позвала она. Мужчина улыбнулся, легко кивнул и склонил голову набок, выдавая своё внимание. — Может, вы выпьете меня сами? — Идеально ровные брови Рана удивлённо приподнялись, а уголки губ медленно опустились. — Помните того рыболова, которого обвинили в кощунственных речах? Бедолагу замучили до смерти и отрезали голову, повесив на площадь, на всеобщее обозрение. Я не хочу, чтобы меня также... Может, вы выпьете меня и скажете, что нашли меня такой в лесу? По дороге в Мэнсфилд запах моей крови выветрится. Для вас — вкусная кровь, а для меня лёгкая погибель.       Ран никогда не нравился Леа, но сейчас у неё не было другого выбора — она не хотела умирать в агонии. Слюна вампиров помогает коже закостенеть, поэтому боли при укусе человек практически не чувствует. Её смерть будет подобна мягкому погружению в глубокий сон — настоящая милость по сравнению с тем, что она может испытать в темницах замка.       — Знаешь, стрекоза, когда ты вот так распаляешься, во мне начинают зажигаться чувства, как в наш первый раз, — его глаза начали отливать ярким фиолетовым, но их сияние всё равно оставалось каким-то холодным — также было и во время их первой и единственной трапезы.       Леа было пятнадцать, когда её привели в замок в качестве кормилицы госпожи Эсбьерг. И четыре года никто, кроме госпожи, не знал её кровь на вкус. Но однажды ей пришлось напоить Рана своей кровью — он вернулся после долгого отъезда и был очень голоден. Леа тогда впервые возмутилась, спрашивая, нельзя ли кому-нибудь другому осуществить кормление. На это госпожа Эсбьерг лишь засмеялась и оповестила, что это приказ герцога — и Куран не оставалось ничего, как подчиниться: не решилась идти против приказа сурового Эсбьерга.       Куран с Раном виделась довольно часто — пару десятков раз он даже затевал разговор, который всегда заканчивался ссорой и обидой Леа: Хайтани очевидно над ней глумился и издевался, поддевая и подкалывая, — ведь она была подручной госпожи Эсбьерг, а Ран — правой рукой её мужа, герцога Эсбьерга. И кормить его было для Куран пыткой — она знала, насколько самодоволен охотник чтобы понять: он снова попытается вывести её из себя. Но этого, к её величайшему удивлению, не произошло.       Леа отчётливо помнит тот вечер — в той комнате горели свечи лишь на одном подсвечнике, озаряя фигуру Рана лишь наполовину. Он опирался на стену возле широкой кровати, непривычно уставший и бледный. В отблесках огня Куран отчётливо видела его серую кожу, горящие синевой вены, сухие губы и чёрные мешки под сухими глазами. Было понятно, что он адски голоден и знатно измучен — тогда Леа впервые ощутила, кто она на самом деле: еда. И это ощущение беспомощности и собственной никчёмности ей совсем не понравилось.       Ран тогда и слова не произнёс: сел на кровать и поманил её властным жестом. Леа робко опустилась на самый краешек и, закатав рукав платья, протянула ему своё предплечье. Она ожидала, что Хайтани будет пить кровь из её запястий, как и полагается. Но он лишь хищно ухмыльнулся и рывком подался к ней — одна жёсткая рука изо всех сил сжала её тонкую талию, другая зарылась в длинные пряди волос, оттягивая голову назад — шея обнажилась. Он провёл влажным жарким языком по коже, обильно смачивая горячей слюной — Леа трепетала в его руках, не в силах даже шевельнуться, — и впился клыками в изгиб между шеей и плечом. Куран слабо вскрикнула, упëршись ладонями в его грудь, тело её крупно вздрогнуло, а щеки налились румянцем. Ей казалось, что она вот-вот упадёт замертво от нахлынувших ощущений — ведь она не только впервые кормила кого-то, помимо госпожи Эсбьерг, но и впервые оказалась в крепких руках мужчины. Ран лишь пил кровь, не делая ничего ненадлежащего, но она всё равно отчётливо запомнила терпкий запах его кожи, крепкую хватку на талии, горячий лижущий язык и властность, с которой он обращался с ней. Часто во снах Куран видела совсем неприличные вещи, которые он этими руками и ртом с ней делал — по таким ночам она всегда просыпалась в поту: разгорячëнная и растерянная.       — Так вы поможете мне? — нарушила наступившую тишину Леа, глядя на него не то с надеждой, не то с настороженностью.       Ран лениво улыбнулся, потянулся неспешно, сощурился, как заспанный кот, и произнёс нарочито лениво, тягуче:       — Ты не представляешь, Леа, но давно у меня не было хорошей охоты. Я ведь охотник, а потом уже вампир. Дела в Мэнсфилде и мелкие поручения меня угнетают. Тоска смертная, не иначе. Так и недолго свои навыки растерять, верно же говорю?       Леа осторожно кивнула, пока ещё не понимая, куда он клонит.       — Вот видишь. Даже человек это понимает. Мне хочется азарта, ведь без него моя жизнь что смерть. Поэтому я хочу предложить тебе кое-какую сделку, крошка.       Куран быстро сообразила, чего он хочет на самом деле.       — Вы желаете дать мне время на побег? — поражённая, она подалась вперёд. Вампир — следом, практически касаясь холодным носом её. Глаза Леа загорелись слабой надеждой на спасение — и тут же вспыхнули злостью, ведь понимание того, что вся её дальнейшая судьба зависит от него одного, просто выводила из себя. Куран снова отстранилась, скрестив руки на груди, и ждала, что ответит Хайтани.       — Так что, ты рада этой новости?       — Не знаю, — честно призналась Леа. Ведь знала, каков этот мерзавец на самом деле. Хитрый, высокомерный, самовлюблённый, эгоистичный пёс, готовый разорвать в клочья любого по приказу своего покровителя. Естественно, что он явно что-то скрывает за этой просьбой. Лукавство в его глазах лишь подкрепляет этот факт.       — И почему же?       Куран не хотела терять данного ей шанса наглостью, поэтому выдала совершенно другое:       — Вы, господин, самый лучший охотник во всём Королевстве. Вы всё равно меня найдёте, поэтому и убегать нет смысла.       — А почему тогда бежала из замка, крошка? Знала ведь, что я найду тебя.       «Чтоб я тебе хоть что-то ещё сказала, подлец!» — молча сжала губы Леа, ëжась под его насмешливым взглядом.       Молчание между ними затянулось. Хорошо, что он не отказался от своего предложения.       — Сколько дадите? — поинтересовалась она спустя время с таким видом, будто самое великое одолжение ему делает — но на деле-то совсем всё наоборот было.       — Один день.       Куран возмущённо втянула воздух.       — Игра свеч не стоит, вы сами это понимаете. Два дня.       — Ты всегда была нагловатой. Мне это в тебе нравится больше всего, — Ран сверкнул клыками и запальчиво зашептал, вынудив Леа наклонится ближе. — Давай тогда по-другому. Я дам тебе три дня за одну ночь со мной.       Леа отстранилась от него как ужаленная — краска мгновенно затопила лицо и уши. Она смотрела на вампира широко распахнутыми глазами, не веря до конца в то, что он говорил.       — Ты не ослышалась, — услужливо ответил он на её немой вопрос. — Прямо сейчас мы пойдём с тобой наверх вместе, а утром разойдёмся. Ты направишься туда, куда хочешь, а я на три дня остановлюсь у брата в Пэррис-Хилтоне. Потом посмотрим, кто кого обыграл в этой игре. Ты согласна?       Леа поражённо молчала — выбор был не из лёгких. Она не желала отдаваться жуткому охотнику за фантомный шанс спастись от казни. Но... Ведь он даст три дня. Этого с лихвой достаточно, чтобы добраться до порта или хотя бы в Неволу, где ей смогли бы прочесть листочек и указать, в каком направлении ей двигаться. Но всё складывалось слишком уж хорошо, чтобы бездумно согласиться. Куран обвела его взглядом прищуренных глаз и сжала губы: слишком уж довольным он выглядел. Ран Хайтани был известен не только своими способностями следопыта, но и тем, что всегда держит собственные обещания. Только вот станет ли он держать его по отношению к бежавшей из дома господ — преступнице по сути своей?       Леа упёрлась взглядом в деревянные доски стола, решаясь. Наконец выдохнула скомкано:       — Я согласна.       — Тогда идём, дорогая. Не будем тратить время понапрасну.       Леа неуверенно вложила узкую ладонь в широкую мужскую и нервно сглотнула, пытаясь совладать с волнением.       Куран всегда брала отдельную комнату, когда ночевала в тавернах — так уж сложилось, что в противном случае могут облапать мужланы и затем обокрасть. Но сейчас девушка понимала, что это не самый худший расклад, ведь она сейчас добровольно ляжет под того, к кому не питала ничего, кроме злости. Здесь было темно, прохладно и довольно тесно, но зато была кровать с подушкой и одеялом — относительно чистая и свежая. Нервный озноб пробежал по коже, когда Хайтани захлопнул за ней дверь и задвинул щеколду: Куран тут же почувствовала себя абсолютно беззащитной, маленькой, и сжалась, как крохотный зверёк, попавший в лапы хищника. Она ожидала, что Ран вот-вот вцепится в её волосы, грубо задерёт платье и возьмёт её прямо так. Даже напряглась всём телом, когда он подошёл сзади и осторожно положил руки ей на плечи, мягко сжимая и разжимая пальцы.       — Не трясись так. Я не сделаю больно, — прошептал он ей на ухо, нежно прикусив мочку. Леа зажмурилась и глубоко вздохнула.       — Это я от холода, — говорит очевидную ложь.       — Так давай согрею.       Осторожным движением пальцев он стянул с неё длинный плащ с капюшоном — грубая ткань грудой осела на пол. Платье на ней было простое, чистое, одно из немногих, которое она прихватила с собой, когда в безумной спешке собирала вещи в путь. Руки его крепко сомкнулись на тонкой талии, сжали до странно томящих ощущений в солнечном сплетении — Леа знала, что это за чувство. Хоть и не замужем, Куран не была девой. Около года назад в их замок забрёл казистый поэтишка по имени Ромару. Куран была очарована им и сама искала его расположения — они соединялись в любви около пяти раз. Ромару, надрываясь, писал ей любовные поэмы, а она и слушать была рада. Но однажды он просто исчез — Леа горевала по нему, но недолго: примерно в это же время Ран вновь очутился в замке и начал всячески донимать её — там уже было не до разбитого сердца. Может, оно и к лучшему: ведь если бы она была невинной, то вряд ли бы согласилась отдать свой первый раз этому чёртову мерзавцу.       — Давай, сними это с меня, — развернув её лицом к себе, попросил Ран. Леа поджала губы и послушно скинула с него тёплый плащ, развязала шнуровку на груди его рубахи и увидела, как постепенно обнажается чёрный узор, вбитый под кожу.       Леа даже застыла на несколько секунд от потрясения — этот узор был отличительной меткой рода Эскарра: первая ветвь крови вампиров и один из самых уважаемых родов. Неужели этот Хайтани их потомок? Подняв глаза, Куран столкнулась с внимательным взглядом волшебно сверкающих глаз. Зрительный контакт продолжался каких-то несколько секунд, после чего она, ведомая странным неконтролируемым порывом, снова наклонила голову и продолжила развязывать непослушными пальцами шнурки. Щеки предательски загорелись ярким алым, выдавая её смущение. На это Ран лишь тихо хмыкнул.       — Теперь я сам, — отстранил он её руки и оголил себя по пояс лёгким движением.       Она старалась не смотреть на прекрасно сложенный торс мужчины, предпочитая рассматривать переплёт нитей на своём платье. Лёгкий толчок в сторону вызвал слабый писк — Леа покорно позволила уронить себя на кровать. Девушка хотела уже лечь, покорно ожидая своей участи, но властные руки не дали ей и шанса на своеволие: платье и нижние юбки с грудной повязкой слишком быстро слетели с её тела. Только после того, как девичье тело оказалось нагим, Ран наклонился сверху, разглядывая её в темноте сверкающими глазами — вампиры видели ночью даже лучше, чем днём. Леа снова почувствовала, что густо краснеет. Ей не нравился этот откровенно похотливый взгляд, поэтому она возмущённо зашипела на Хайтани:       — Знаю, господин, что сложена я неплохо. Но в комнате холодно, поэтому извольте продолжить начатое, пока я не передумала!       — Не злись, моя крошка, — пальцами огладив острую скулу, Ран совсем близко опустил своё лицо к её — на щеке чувствовалось прохладное дыхание, — останавливались в опасной близости от пухлых манящих губ. — Но ты всегда была красивее, когда злишься. Поэтому я вечно выводил тебя из себя.       Куран не успела ни переварить, ни даже в полной мере понять, что он имел в виду этой репликой — Хайтани напрочь выбил из неё дух жадным влажным поцелуем. Губы у него были знойными, жаркими, сухими — он сминал её со всей своей властностью, не жалея ни себя, ни Леа. Ей только и оставалось, что медленно задыхаться и цепляться мёрзлыми пальцами за его волосы — спину и грудь Леа трогать не хотела.       А пряди под ладонями были такими мягкими, бархатисто-нежными, что Леа вначале даже пискнула от неожиданности. Ей было приятно трогать их, перебирать и пропускать меж пальцев, массируя у корня. Только после его довольного рыка она поняла, что собственноручно делала ему приятно — и это не стало для неё прекрасной новостью. Мысленно проклиная саму себя, Куран всё же продолжила мять его волосы, совсем не думая о том, что может быть после. Чем быстрее они закончат, тем лучше для неё. И совсем пока неважно, что он просил не один раз, а одну ночь, которую можно растянуть на несколько таких совокуплений.       Но томление всё равно овладевало её телом абсолютно и полностью — руки налились свинцом, пальцы мелко дрожали, а кожа горела, словно раскалённая, дыхание сбивалось. Требовательные губы и острые клыки не умаляли этот жар, а лишь поддерживали — она сдалась тоненьким сдавленным стоном, после чего Ран, довольно рыкнув, спустился мелкими поцелуями на шею. Он нащупал губами мелкую пульсирующую венку на самом сгибе, прижался к ней, оставя влажный след от слюны. Куран распахнула глаза и упёрлась ладонями в его мощные плечи:       — Не смейте! Я не позволяла вам пить кровь!       «Как будто тебе нужно это разрешение», — сощурилась Леа, но Хайтани ничего не ответил ей, только хмыкнул глухо, переключая своё внимание на грудь. Губы выжигали поцелуями каждый сантиметр нежной кожи, осторожно цепляли соски, пока горячий язык осторожно выводил на вокруг них влажные узоры. Запрокинув голову, Леа отдалась ощущениям: ей казалось, что она вот-вот умрёт от блаженства. Зной сильных рук, блуждающий по телу, тягучие прикосновения, вызывающие дрожь, и мягкий натиск языка, выбивающий все мыслимые и немыслимые страхи из тела — Куран потерялась и выбираться не была намерена. Ей нравилось то, что он делал, а не он сам — большая разница, на самом-то деле. Поэтому раствориться в этих моментах Леа себе позволила.       Ран скользил ниже и ниже — там, где всё истекало жаркой влагой, сладко сжалось. Она не верила в то, что он сейчас может сделать, но всё же...       Он сделал — языком прошёлся по самой чувствительной точке её тела, заставляя громко выдохнуть от удовольствия. Эти мягкие размеренные движения дарили невероятное ощущение блаженства — Леа пропустила момент, когда начала осторожно водить тазом, чтобы подстроить его под свой собственный темп. Всё внутри вязалось узлами, пока конечности постепенно наливались плавленым свинцом. Было хорошо невыносимо — её буквально выламывало от приятности происходящего, что на секунду девушка позволила себе зарыться пальцами в бархатные пряди его волос и сильнее прижать к истекающей влагой промежности.       Совсем скоро его ласки сошли на нет — Леа немного растерянно проморгалась, когда Хайтани отстранился и начал снимать с себя излишки одежды. Как только тело осталось полностью нагим, он крепко схватил её за руку, заставив сесть на самый край кровати. Тут же перед её лицом оказался налитый кровью орган, уже полностью готовый к совокуплению.       — Давай. Твоя очередь.       Его пальцы зарылись в длинные каштановые волосы, сжали у корня и притянули ближе. Неуверенно облизнув губы, Леа приоткрыла рот и мягко прикоснулась на пробу к самому кончику — очень тёплый, на вкус солоноватый, кожа тонкая и нежная. Вздохнув, раскрыла рот шире и втянула в рот, чувствуя, как он упирается в нëбо. Движения языком Рану понравились — вампир судорожно втянул воздух и начал направлять её рукой, задавая нужный темп. Движения с каждым разом становились глубже, увереннее, жарче — щёки у Леа ныли, но всё окупалось еле слышным сипением сверху. Руками она чувствовала, как сокращаются его литые мышцы, как изредка рельефный живот заходится дрожью от удовольствия. Ей это даже нравилось: значит, простая смертная всё же может сделать приятно закалённому женским вниманием вампиру. Куран наивной дурой не была — знала, что Ран изредка проводит ночи в окружении красивых девиц не из самых пристойных заведений. Эсбьерг несколько раз при ней обмолвилась о том, что Ран — их любимец и частый посетитель. Эти слова вызвали трепещущий гнев и злорадство: она так и знала, что Ран — лишь чëртов прелюбодей. А сама в итоге оказалась ровно такой же.       — Достаточно, — резким движением он отстранил её от себя и снова толкнул на кровать — вот только на живот, а не на спину.       Тяжëлая рука легла на шею, надавливая — Леа послушно притëрлась грудью к хлипкому тюфяку и уткнулась носом в подушку. Тело дрожало, пока его ладони блуждали по спине и ягодицам, мягко сминая и поглаживая. Но такие ласки не длились долго — ему, видимо, уже надоело играться. Прикосновение было жарким — тело ему навстречу предательски выгнулось. Дразнящим движением он несколько раз заскользил меж складками влажной чувствительной кожи, и потом неожиданно резко вошёл. Больно, размашисто и глубоко, сразу же задавая дикий темп. Беспомощная, Леа забила рот наволочкой и руками попыталась зацепиться за что-нибудь одно, но Ран грубо перехватил её за запястья, завёл назад и прижал к спине. Пришлось сжать ладони в кулаки, чтобы не расцарапать собственную кожу и медленно терять всякий рассудок в бешеной агонии страсти.       Но с каждым толчком Куран отчётливо чувствовала, как стремительно боль меняется на удовольствие. Становилось слаще — в середине живота болезненно-приятно тянуло и пульсировало, заставляя девушку глухо застонать в подушку. Ей хотелось метаться под ним, чтобы выказать сопротивление, но совсем скоро каждая мышца в её хрупком теле невольно расслабилась, привыкая к сладостно-тягучим ощущениям, которые стали слишком уж приятными и даже желанными — Леа начала понимать, почему женщины его любили. Не из-за красивого тела, а из-за того, как он с этим телом умел управляться, делая приятно не только себе, но и девушке под собой. Закатив глаза, Куран попыталась полностью раствориться в мучительных ощущениях, но Ран словно ждал этого момента, чтобы бесцеремонно прервать её усладу.       Глухо застонав, он перехватил её рукой за живот и резко притянул к своей груди, впечатывая в себя. Леа вскрикнула — он проникал очень глубоко, болезненно задевая что-то внутри неё. Было колко-остро, неприятно — искрив губы, Леа попыталась вырываться из крепкой хватки, но — тщетно. Вампир второй рукой сжал тонкое девичье горло и уложил на своё плечо её голову. Куран из-под прикрытых век наблюдала, как его лицо искажается гримасой удовольствия, как приподнимается его верхняя губа — словно у бешеного пса, кем он, в принципе, и являлся, — и как по щекам плещется красным разгоряченность. Её стоны он заглушил мокрым горячим поцелуем — Леа лишь слабо сжала пальцами пряди его длинных волос и полностью отдалась мужской власти.       Стоило ей только найти и в этом положении точку удовольствия, рука с её шеи плавно соскользнула вниз, в место их соединения. Пальцами Ран нажал на самую чувствительную точку и начал водить ими, вырвав из её груди очередной низкий стон. Леа не успевала даже дышать — только бесконечно стонала, цеплялась пальцами за его волосы и подвиливала бёдрами, чтобы умножить зреющее с каждой секундой бешеное удовольствие. Момент, когда тело словно загорелось огнём, был пронизан жаром и мучительной усладой — крупно вздрогнув с его крепких руках, Леа запрокинула голову и не закричала только потому, что крепкая рука зажала её рот — иначе поставила бы на уши всю таверну.       Но на этом ночь не закончилась — скрип их кровати и деревянных половиц разбавлял тишину ночи ещё очень и очень долго.

×××

      Пробуждение принесло с собой тепло, мягкость и ощущение чужого дыхания на шее. Сонно моргнув, Леа бездумно вжалась носом в чью-то крепкую грудь и блаженно вздохнула. На бедре она ощущала вес чужой ноги, пока на плечи приятно давили чьи-то такие большие руки — хотелось заурчать от удовольствия. Приподняв лицо, Куран укололась о свежую колкую щетину и только тогда поняла, в чьих объятиях она сейчас нежится, как сытая кошка.       Ран.       Леа рвано вздохнула, широко распахнув огромные глаза: ведь секунды назад она так ласково об него протиралась. Об Рана Хайтани, который по первому же приказу может без раздумий убить и расчленить. Гадкий, самовлюблённый, самодовольный, невозможный тип. Это ж надо...       — Утро доброе, моя стрекоза, — прошептал он ей на ухо, опаляя дыханием. Чуть прикусил за упругий хрящик и лизнул по линии.       Значит, не спал. Значит, видел, как она глупо к нему ластится. Вот же чëрт.       Леа проигнорировала его игривый и какой-то слишком нежный настрой. Отпихнула чужие руки и с видом оскорблëнного достоинства заявила:       — Ночь прошла, так что извольте убрать руки, господин. И глаза тоже — нечего смотреть так на меня.       — У тебя груди и нет, чтобы на неё смотреть, — фыркает Ран, пока Куран заливается румянцем и оскорбляется уже по-настоящему.       — Хам!       Она соскользнула с кровати под аккомпанемент тихого смеха, дрожа не от внезапно накатившего холода, а от злости. Низкий, злобный, самодовольный мерзавец! Как же хорошо, что ночь прошла, — выдохнула про себя Леа натягивая на себя одежду. На всякий случай она уточнила:       — Вы, помнится, давали мне три дня?       — Всё верно, стрекоза. Три дня тебе на побег. И не советую тебе направляться в порт, — там быстро схватят и отдадут мне. Попытайся меня запутать.       Мысленно чертыхнувшись, Леа зашипела:       — А вас это невероятно забавляет!       — Как видишь. Мне будет веселее тебя искать.       — Да уж, невероятно забавно: схватить невинного человека и отдать на растерзание!       Куран услышала, как он давит зевок и потягивается.       — Не помню, чтобы я говорил тебе о казни или смерти. Или даже о темнице, стрекоза. Может, запамятовал?       Окаменев, девушка несколько раз моргнула, пытаясь понять, не ослышалась ли она. Ран же повторять свою фразу не торопился — поэтому Леа повернулась к нему лицом, чтобы увидеть, лжёт он или нет. Но у Хайтани и выражение кошачье, и торс не прикрыт. Из Леа скомкано вылетело:       — Объясните, пожалуйста.       — Ну, это немного долгая история, — намеренно трепал ей нервы Ран, но предостерегающий взгляд Леа всё же растопил его сердце. — Хорошо. Скажем так, ты подсобила мне. Ведь это я должен был разделаться с лордом Беннеттом. Убить его я должен был сам, без твоего участия.       Куран в ужасе прижала руки к груди:       — Убить гостя самого герцога Эсбьерга! Да вы с ума сошли! Как?.. Неужели у герцога личная обида к Беннетту?       Ран снова подавил зевок.       — Не у герцога, а у его жены.       Тут у неё совсем упало сердце.       — Госпожа бы никогда не пошла против мужа! Что же вы говорите... Мерзавец! Как вы можете?!       — Ты слишком мало знаешь свою госпожу, моя стрекозка, — хохотнул Ран. — Потому что, может, против мужа она и не шла, но вот от него в сторону ходила. Письма даже любовнику писала — как раз их и обнаружил лорд Беннетт, даже имел глупость шантажировать бедную женщину ими. Достопочтенная Эсбьерг всё боялась, что лорд растреплет об этом герцогу, — у них была важная встреча в главном зале замка, поэтому попросила слëзно помощи у меня.       Леа внимательно внимала каждому слову, вылетевшему из его красивого, но такого поганого рта.       — Мои прислужники знатно напоили его свиту, и я без проблем смог выудить у одного флягу Беннетта и подлить туда зелье, которое он чуть позже выпил. Из-за него он, видимо, взбесился и посреди ночи напал на тебя. Мы с госпожой ожидали, что он умрёт от действия зелья во сне, но скотина эта живучая оказалась. Но мы не отчаивались — смерть его выглядела более случайной. Она унесла с собой и секреты жены уважаемого герцога.       — Но ведь моя кровь оставалась на нём. Слуги бы без промедления сказали, что это я столкнула его с лестницы!       — Какая же ты глупая, Леа, — улыбнулся Ран и сел в кровати, скинув с себя тонкое одеяло. Вспыхнув, Куран отвела глаза и поджала губы. Ран тем временем продолжал, неторопливо натягивая на себя одежду: — Думаешь, госпожа вот так просто сделала бы свою любимицу жертвой собственного плана? Нет-нет. Это она сама приказала тебе покормить лорда в знак глубокого почтения. А после он напился перед сном, поэтому и не смог совладать со своим телом: упал с лестницы и раскрошил себе череп. Поэтому, Леа, никто и не собирался тебя обвинять, а тем более — убивать.       Осознание собственной глупости постепенно овладевает разумом. С нервной усмешкой Леа поняла, что совсем зря вот так бежала из тёплого замка, зря стирала ноги в кровь и якшалась с опасными людьми, зря боялась и тряслась, когда бежала по тропам... Значит, госпожа действительно ей дорожит и любит её, ведь не стала злоупотреблять своей властью и отдавать её вместо себя на растерзание слугам герцога.       Но её вдруг прошибло ещё одной мыслью.       — Так ты, мерзавец, воспользовавшись моим страхом и незнанием, хитростью затащил меня в свою постель?! — вскричала Леа, блестя огромными злыми глазами. Ран громко расхохотался. Девушка чувствовала себя униженной — её, словно малое дитя, обвели вокруг пальца. — О, смейтесь! Смейтесь, сколько хотите, но знайте: по доброй воле я бы никогда и ни за что с вами не легла в одну постель! Слышишь, мерзавец!       Полыхая от гнева, Куран натягивала на себя одежду и бормотала под нос проклятия. Она ведь... Она же...       Не по своей воле!       Ран, отсмеявшись, попросил:       — Не делай такое лицо, Леа, ради всего святого! Я ведь не всё тебе рассказал. Сейчас будет самая сладкая часть.       Куран продолжила поправлять платье, но всё же навострила ухо: вдруг, он скажет что-то важное.       — Ты всё удивлялась, что госпожа поручила такое дело мне. Мне, правой руке герцога, с прямой просьбой убить его друга и скрыть свою супружескую неверность. Ведь я мог спокойно сдать её Эсбьергу и позволить ему спать спокойно. Ради чего мне это делать? У тебя есть мысли по этому поводу?       — Она знает ваш грязный секрет! — без заминки ответила Леа, ведь не сомневалась: у него они есть. И много.       Ран покачал головой.       — Мимо, стрекоза.       Куран поджала губы и гордо вскинула подбородок, говоря, что не будет ему отвечать — пусть сам говорит, она в его игры не намерена более играть. И так попалась раз.       — Потому что ей было, что мне предложить. Или, вернее, кого, — он протянул ей жёлтый свиток.       С гордым видом Куран заявила:       — Нашёл, кому совать. Не умею я читать.       — Прости, я не нарочно. Но это нужно исправить: я не позволю, чтобы моё сокровище ходило безграмотным.       Смысл его слов в который раз уже пришлось перебирать в голове несколько раз, чтобы наконец осознать. Но всё остальное по сравнению с этой фразой попросту меркло. Крупно вздрогнув, Леа резко отстранилась от его руки, глядя на Хайтани настороженно и неверяще.       — Быть не может! Вы не могли...       — Мог, — улыбнувшись, Хайтани прижал к сердцу бумагу. — Прости, но я и так собирался спать с тобой на правах нового хозяина. Ты уж не говори так резко — твои слова меня глубоко ранят.       — Это бумага на меня? — прошелестела Леа. — Вы хотите сделать меня своей кровной супругой?       — Именно, — пропел он сладко, блестя аметистовыми глазами. — Ты станешь моей женой, Леа. На веки вечные.       Перед глазами мир плывёт — Куран оперлась за стоящий рядом стул, хватая воздух широко раскрытым ртом. Кровное супружество подразумевает под собой полное и абсолютное единение: такие браки заключается только между вампиром и человеком. Человек при клятве и смешении крови не превращается в упыря, но становится сильнее, выносливее, перестаёт стареть. У вампира тоже самое — разве что и кровь его избранницы становится вкуснее вина и желаннее любой другой. Но есть несколько недостатков у такой близкой связи: обращённый в сверхчеловека не может ослушаться приказа своего господина — не сможет никак как бы отчаянно не пытался, он связан по рукам и ногам, ведь вся его жизнь будет сосредоточена на одной цели: служить во благо хозяина. А сам хозяин не сможет пить кровь других людей и будет чувствовать вечную тягу к своему слуге. Также смерть вампира несёт за собой смерть обращённого, и точно наоборот.       Этот союз не заключают вот так просто,совершенно не зная того, кому хочешь доверить свою жизнь.       — Ты, наверное, спросишь: почему я? Мы ведь друг друга даже не знаем, — Ран отвернулся к окну и задумчиво пожевал губами. Он и сам до конца не понимал, почему именно она. — Но меня всегда к тебе влекло. Ты всегда была при госпоже — всегда гордая, красивая и недоступная. Даже когда я пытался заговорить с тобой нормально, ты всё время была высокомерной и холодной. Может, недоступность сыграла свою роль, но я пошëл на поводу внутренного голоса. А он говорил: присвой её себе. Вначале я пытался завоевать тебя обычным способом, но ты всё время ждала от меня какого-то подвоха. То сбегала, то огрызалась, то игнорировала. Поэтому я решился выкупить тебя. Но стоило мне сказать об этом госпоже Эсбьерг, как она тут же начала кричать и запретила мне приближаться к тебе, и — о Боже! — даже заговаривать. И, если ты заметила, я ей покорился.       Леа потрясённо молчала — в голове не укладывалось то, что все эти годы он был в неё влюблён. Может, не влюблён, но увлечён — это точно. А она думала, что он всего лишь издевается. Глумится над маленькой служанкой из безделья.       — Почему-то другие женщины, с которыми я был близок, даже ногтя твоего не стоят, стрекоза, — Ран медленно приблизился и встал перед ней. Холодными пальцами он уцепил тонкий подбородок и заставил посмотреть в свои глаза. Неожиданно её щёки затопил румянец — выражение его красивых глаз было настолько тёплым, что она почувствовала себя самой желанной и прекрасной девушкой на свете. — Почему же? Не понимаю. Но у нас есть целая вечность, чтобы узнать, верно же?       Его губы назойливым теплом смяли её губы, мягко, совсем уж как-то нежно целуя. Куран невольно затаила дыхание от странного восторга в солнечном сплетении.       — Только вот жаль, что я вовремя не узнал о твоих кувырканиях с тем поэтишкой. Хотел быть у тебя первым, но, видимо, не судьба.       Скинув с себя липкое наваждение, Леа отстранилась от него и поражённо выдохнула:       — Вы знали об этом?       — Всё, что происходит с теми, кто представляет для меня наивысший интерес, я узнаю практически сразу, — снова расплылся Ран в хитрой улыбке.       — Но... — ошарашенная внезапной догадкой, Куран впилась в него взглядом. — Это же не из-за вашего вмешательства Ромару исчез?       — Твоего любовника я повесил в темнице вниз головой и слил с него всю кровь до последней капли, — белые клыки сверкнули в полумраке. — Было забавно за ним наблюдать.       — Мерзавец — вот вы кто! — задрожала Леа — от картины, вырисовывающейся в разуме, всё тело содрогнулось. Бедный, бедный непутёвый Ромару! — Душегуб! Да вы мне отвратительны!       Беззаботно пожав плечами, Ран подошёл к двери и начал натягивать перчатки на кисти рук.       — Не бойся, совсем скоро ты будешь с таким же пламенем в глазах клясться мне в любви. Я готов подождать. Сейчас я уезжаю к брату, а ты беги, куда хочешь. Я найду тебя хоть на краю света, моя стрекоза. До скорой встречи!       Дверь тяжело хлопнула, знаменуя отчёт её трёх дней, но Леа ещё долго стояла в сумрачной тишине и думала о том, что её жизнь — сплошной театр абсурда.