Соль и пепел

      Жизнь после разговора с Йонэ слилась в бесцветную мешанину из долга и нового молчания. Ясуо погрузился в свои обязанности: стоял на страже у покоев Соумы, пока другие ученики тренировались на полигонах с недоступным ему рвением; оттачивал надоевшие защитные приёмы; следовал за мастером во время прогулок, тенью в двух шагах позади, держа ладонь на рукояти меча, пока злые глаза осматривали угрожающее пространство вокруг, абсолютно, насмешливо пустое.       Вот его новая жизнь — не долгожданная битва, а бдение.       Голос стал слащавым и настырным в своём личном ничего.       — Видишь, да? — протянул Он, не как судья, а как спокойный, логичный спутник. — Вся эта ярость. Все эти шум, гром и молния. И ради чего? Ты — украшение. Хорошо вооруженный предмет мебели. Ему не нужна твоя защита. Не была и не будет.       Обида не выжигала, а терзала медленным ядом. Ясуо ненавидел рассвет за то, что он наступал, учеников за то, что они одухотворённо кричали, додзё за то, что оно пахло благовониями и пóтом; он ненавидел спокойную красоту Ионии, лепестки и листья, которые опадали, не имея иной цели. И больше всего ненавидел эту пустоту, на месте которой должно было быть высечено его предназначение. Бóльшую часть жизни Ясуо был нарочно наглым, боролся с каждым оскорблением, сражался с каждой тенью, чтобы доказать, что он не та ошибка, которой его называли. И что это ему дало? Якобы почётный пост вдали от реальных сражений. А единственный, не считая хозяина, человек, за которого он был готов стереть до камня всю эту проклятую деревню, посмотрел на него с болезненной окончательностью и заявил о расхождении путей.       Иногда он видел Йонэ, даже сражался с ним в рамках вынужденного тренировочного поединка. Даже кланялся ему и говорил никчёмные вежливые фразы. Тот двигался всё так же раздражающе спокойно и грациозно. Вредный ветерок доносил до Ясуо его запах — мучительная пытка, от которой скрипели зубы.       Потребность что-то сделать, доказать, что всё это неправда и неправильно, зудила под кожей. Но каждый приходящий в голову вариант всё больше казался лишь детской фантазией. Бросить вызов всей школе? Для чего?.. Убежать в лес и никогда не возвращаться? Он и в окружении людей уже потерянный и одинокий. Грандиозные, жестокие решения той ночи умерли в тишине.       Тем временем мир за пределами деревни грозил сгинуть в огне и лязге стали. Первые слухи пришли от торговцев и гуляк-путешественников, их запахи были полны тревоги, их слова — едва слышными шёпотками. Ноксус. Это слово само по себе звучало как шипящая угроза. Империя из железа и кровавых амбиций готовилась вонзить свои клыки в сердце Исконной Земли. Говорили о битвах в южных провинциях, о сожжённых рощах, о духах, кричащих в агонии.       Беспокойная энергия вибрировала по всей деревне. Молодые альфы с кричащими о рвении и страхе запахами разглагольствовали о долге, чести и защите Родины. Беты планировали линии снабжения. Омеги были изолированы, их безопасность, ровно как и их неудобство, стали предметом новых лихорадочных обсуждений. Война была ещё далёким громом, но её тень ощущалась в каждом шёпоте и каждом напряжённом взгляде.       Ясуо слушал это. Он чувствовал перемену в воздухе, то, как учащался коллективный пульс. И его в очередной раз целенаправленно, выверено исключали из общего уравнения.       — Твой долг здесь, Ясуо, не забывайся, — сказал ему мастер Соума однажды вечером, его голос был добрым, но непреклонным. Они стояли под старым кленом, листья которого шептали секреты, в которые Ясуо больше не хотел вникать. — Школе нужна защита. Мне нужна защита. Хаос войны не место для… бесцельной ярости.       Эти слова были очередным отречением, обёрнутым в пергамент долга. Бесцельная ярость. Это всё, что они видели? Всё, чем он когда-либо был? Блестящий, необузданный потенциал, который Соума когда-то предпочёл мастерству Йонэ, теперь стал обузой, с которой нужно бороться? Ему предстояло стать хранителем безмолвного храма, пока за долиной бушевала война, ход которой он мог бы переломить одним взмахом одати.       — Послушай его. Ты опасный, плохо поддающийся дрессировке питомец. Тебя будут держать на коротком поводке, подальше от настоящей битвы. Ты не воин. Ты — проблема, которую необходимо усмирить.       Той ночью лезвие ножа казалось холоднее обычного. Луна за бумажной ширмой окутывала мир в оттенки кости и тени. Далекие, пока воображаемые отголоски военных барабанов басили в такт тяжело бьющемуся сердцу — призыв к действию, на который ему было запрещено отвечать. Он ничего не добился. Он был никем. Ублюдок, ошибка, брошенный брат.       Ясуо прижал лезвие к коже для того, чтобы почувствовать не боль, а что-то, что могло бы связать его с огромной, жестокой переменой, происходящей за пределами его клетки. Когда знакомое жало впилось в кожу, новая, мрачная мысль пустила корни, подпитываемая Голосом, орошаемая обидой и обретающая форму благодаря далеким набатам войны.       …       Мир сузился до одной точки: движения. Не имея способов усмирить бурю в своём разуме, Ясуо приучился перенаправлять её силу в своё тело, до тех пор, пока истощение не проникало в каждую мышцу и не даровало ему несколько мгновений пустого, лишённого видений сна.       Время, отведённое долгу, было полно показного спокойствия. Но тайные личные дозоры глубокой ночью и укромные места, где даже ветер, казалось, затаивал свой шёпот, рассказывали другую историю. Ясуо покидал широкие, просторные дворы додзё ради отдалённых оврагов за рисовыми полями, неустойчивых осыпей на краю долины и чёрного одиночества бамбуковых рощ после полуночи.       Это было не благородное искусство школьных техник, не изящный танец дуэлянта и не помпезная ода мнимой чести. Это было нечто иное. Дикое.       Ясуо начал с ножа. Не с церемониального танто, а с того же острого, эффективного лезвия, которое использовал для своих ритуалов. Он практиковал не вложение и извлечение, а сокрытие и применение. С помощью переката, притворного спотыкания, поворота плеча. Он целился не в сердце или шею — чистые убийства, — а в сухожилия за коленом, в мягкую впадину горла, во внутреннюю сторону бедра, где крупные артерии проходили близко к коже. Он снова и снова бросал его в узловатые стволы и замшелые камни, прося у лесных духов снисхождения за правую цель, пока не научился попадать в них с расстояния десяти шагов. Техника была действенной. И отвратительной. Созданной ради быстрого убийства в ближнем бою, а не вызова на поединок чести.       — Ну и ну… Какому благородному стражу придётся убивать человека из положения лёжа? — спросил Голос не с презрением, а с озорным интересом. — Кто-то, по твоему, будет нападать на твоего господина, пока ты валяешься в грязи? Все сами умрут со смеху.       Ясуо не ответил. Гравий впивался ему в спину, а Голос — в мякоть мыслей, но он отрабатывал и отрабатывал приёмы, представляя не ноксианского громилу, а безликие, насмешливые тени из своего детства.       Затем — рукопашный бой. Стиль, который проповедовал Соума, отличался изящными выпадами и болевыми приёмами, призванными обезоружить и усмирить противника. Ясуо знал их наизусть, умело применял на практике и так же умело видоизменял, сочетая их с жестокими, нацеленными на суровый прагматизм уличными драками из своего детства — ударами лбом, выкалыванием глаз, использованием зубов и ногтей в качестве последнего оружия. Он тренировался против толстого обмершего бамбука, нанося удары не для того, чтобы сломать стебель, а чтобы раздробить его части, представляя себе рёбра и трахеи; он обматывал кулаки и предплечья грубой тканью и тренировался блокировать не деревянный меч, а удар сверху от сельскохозяйственного топора или взмах дикарской дубинки. Это был бой в переулке, в яме, в месте без правил и без судейства.       Под конец тренировок, когда изнурение валило с ног, а мысли превращались в малопонятный поток, удары о кору заземляли и приносили с собой последние слова Йонэ, образ безжизненного воробья в руках, тяжесть ладони Соумы на плече, говорящего про долг. Всё это окутывало тело влажной шерстью и делало движения не свирепее, а топорнее.       Во всём этом упорно постигаемом мастерстве не было радости, не было гордости за смертоносную, так старательно культивируемую эффективность. Лишь мрачное механическое принуждение собственного тела и разума. Он лепил себя в оружие совершенного насилия — инструмент для работы, которую мир еще не определил, но которую, он чувствовал в глубине души, вот-вот получит.       Ясуо заканчивал эти занятия, облитый потом и извалянный в лесной земле, с кровоточащими костяшками пальцев и с запахом стёртой зелени, смешанным с его собственным, едким, тлеющим и горьким. Он омывался в ледяной реке, но вода нисколько не очищала его от чувства разложения, которое теперь жило под кожей. И, неизменно, каждый новый рассвет Ясуо возвращался на свой пост, идеальный, безмолвный охранник, пока его тело вибрировало от нового опасного знания.

***

      Запах старой бумаги, красного дерева и чая в коридоре за пределами покоев мастера Соумы всё ещё казался чуждым. Ясуо поселился в комнате, расположенной рядом с местом хозяина, пол луны назад — повышение, призванное отметить его службу, но ставшее лишь золотой клеткой внутри клетки привычной. Он двигался призраком, босые ноги бесшумно ступали по гладкому дереву, ночная прохлада и лесная влага всё ещё липли к его телу — сегодня оно превзошло свои лимиты, тренируясь в обезоруживании против множества воображаемых противников в кромешной темноте рощи. Мышцы пели глухой хор усталости — желанную замену размышлениям.       Ясуо потянулся к двери своей небольшой смежной комнаты и…       — Не стоило тебе начинать это, мой мальчик.       Голос, низкий и усталый, донёсся из тени, где коридор соединялся с верандой. Мастер Соума вышел в полоску лунного света не в ночном халате, а в дневной одежде, выглядя так, словно ещё не ложился спать.       Ясуо замер, его осанка выпрямилась, броня преданного стражника с неуклюжим грохотом вернулась на дикое лесное существо.       — Мастер, — сказал он, голос его охрип от долгого молчания. — Я… обеспечивал безопасность периметра.       — Не надо, — тихо, но решительно начал Соума, выставляя вперёд ладонь, — оскорблять меня ложью. Периметр в безопасности. А вот ты — нет.       Челюсть Ясуо напряглась. Он стоял неподвижно, его взгляд был прикован к невидимой точке за плечом Соумы.       — Я… тренировался. И что с того? Объявите это преступлением? Предпочтёте дальше наблюдать за тем, как мои навыки ржавеют, пока я стою как статуя за вашей спиной?       — Я предпочту наблюдать за тем, как ты тренируешься при дневном свете, со своими товарищами по оружию, ради цели, которую ты понимаешь, — ответил Соума, медленно приближаясь. Его запах, обычно такой стойкий и усмиряющий, теперь источал резкий, металлический оттенок беспокойства. — То, что ты практикуешь в темноте в тайне от всех, не путь моей школы. Это не защита. Это уничтожение.       — А может уничтожение — это именно то, что необходимо! — выпалил Ясуо, кичась словами словно оголтело вытащенным клинком, но вовремя одумался, с трудом сдержав свой голос и превратив его в резкий шепот. — Мир за пределами ваших покоев горит. Говорят о войне. И вы хотите, чтобы я полировал свой меч и смотрел, как падают кленовые листья?       — Я хочу, чтобы ты понял, что ты защищаешь и почему, — взгляд Соумы был твёрд. — Оружие без справедливой причины представляет опасность для всех, прежде всего для своего владельца. Путь, который ты так упорно пытаешься избрать… порожден слепой болью, а не долгом и тягой к справедливости.       — Долг? — Ясуо выплюнул это слово. — Мой долг — быть украшением. Оберегать ни сколько вас, мастер, сколько мир, который является сплошным вымыслом. Мой брат… — его голос дрогнул на этом слове. Он сглотнул, продолжая, — …мой брат говорит о разных путях. Пусть будет так. Это, — он указал на себя, на ночь за окном, — мой путь. Одинокий. Полезный по-своему.       — «Полезный»? — голос Соумы понизился, став почти скорбным. — Я вижу тени под твоими глазами. Я чувствую от тебя отчаяние острее, чем когда-либо прежде. Ты практикуешь технику загнанного животного, потому что сам чувствуешь себя загнанным в угол. Не чужаками. Своим собственным сердцем.       Прямое попадание почти заставило Ясуо вздрогнуть. Упрямое сопротивление начало ослабевать.       — Мое сердце не имеет значения. Оно… хаос. Я сосредоточен на том, что могу контролировать.       — Бои на ножах? Грязные ямы? — Соума покачал головой. — Ты пытаешься контролировать симптом. Внутри бушует буря, и ты хочешь сдержать эту силу жестокостью. У тебя не выйдет… ни у кого ещё не вышло.       — Что вы хотите, чтобы я делал? — голос Ясуо повысился. — Медитировал? Искал вес в мире, центр? Мой центр исчез, мастер. Он был в человеке, и он… он ушёл.       Суровое выражение лица Соумы смягчилось.       — Ох, Ясуо… Думаешь, я слепой? Думаешь, я не знаю, какую рану нанесло тебе молчание твоего брата? Как ты заточил свою скорбь в клинок яростного поклонения? Ты отказался принимать мои советы… и не смог сдержать ураган, что последовал за этим решением.       Вызов исчез, испарился под тяжестью нескольких правдивых слов, оставив лишь огромное, эхом отражающееся откровение. Ясуо смотрел на старого мастера, и он казался не учителем, а провидцем, всматривающимся в руины его души с ужасающей и внушающей благоговение ясностью. Этот человек видел его — по-настоящему видел это сломленное, жалкое создание, прячущееся в буре — и не отводил взгляда.       Из Ясуо вырвался болезненный вздох. Он не рыдал, пока нет. Его голова, до этого напряженно опущенная в знак неповиновения, внезапно поднялась не с гордостью, а с отчаянием. Тёмные глаза, широко раскрытые и блестящие в лунном свете, устремились на Соуму. В них обнажилась не злость, а мольба — взгляд забитого существа, которое не рычало, а умоляло руку, что его ударила, проявить хоть немного милосердия.       Непокорность сгорела, оставив лишь пульсирующий нерв потребности.       — Он был… всем, — начал Ясуо охрипшим голосом, зная, что пожалеет о каждом слове и что ничтожные откровения из глубокого колодца его стыда не достойны человека перед ним. Его тело двинулось само собой, не падая, а совершая медленный ритуал повиновения. Правое колено согнулось, поддаваясь весу упрямой гордости, накопившейся за всю жизнь. — Единственным, кто не видел ошибки…       Колено коснулось пола.       — И я сделал себя сильным. Ради него, — левое колено начало опускаться вслед за правым. — Я выковал эту… ярость. Бурю. Чтобы ему больше никогда не пришлось защищать меня. Чтобы я мог стоять рядом с ним как равный.       Теперь оба его колена были преклонены. Спина оставалась прямой и напряжённой, но осанка уже не принадлежала воину, готовому к прыжку. Это была поза послушника, роняющего слёзы перед единственным святилищем, готовым принять его.       — И в конце концов ему не нужна моя сила. Не нужен я, — Ясуо сделал вдох, правда сжалась в груди, прежде чем вырваться наружу. — Вы говорите о моем долге защищать вас. Охранять эту школу. И я буду. Я буду стоять здесь, пока мои кости не врастут в землю.       В его глазах отразилось искреннее противоречие.       — Но это всего лишь пост, мастер. Команда для сторожевого пса. Это не цель для… для того, кто я есть. Того, во что я себя превратил. Эта буря внутри меня стремится к тому самому уничтожению, что вы называете ложным. Как она может ужиться с наблюдением за тихим коридором? Меч, который вы храните в красивых ножнах, рано или поздно затупится от бездействия. Он хочет быть использован. Он нуждается в этом. И единственный человек, чьё существование придавало ему смысл даже в стенах клетки… отвернулся.       Голодная потребность, что всегда жила под бравадой, взорвалась: желание подчиняться и следовать слилось с хаотичной силой под давлением чужой мудрой воли.       — Скажите, как мне примириться с ураганом в моей крови? Дайте мне команду, которая разрешит ему вырваться наружу. Или прикажите мне вырезать его из себя.       Соума смотрел на молодого альфу, стоящего перед ним на коленях, не как учитель на ученика, а как лекарь на смертоносную лихорадочную силу, которую ему необходимо обуздать. В его глазах не было жалости, только глубокий и чуть усталый расчет.       — Ты неправильно истолковываешь природу «инструмента», будучи слишком поглощённым погоней за целью, — сказал Соума низким, куда более строгим, чем когда-либо голосом. — Ураган — это не инструмент. Это сила природы. Им нельзя командовать, его можно только направить… или отпустить.       Он положил руку, сильную и сухую, на плечо Ясуо.       — Твой огонь и буря… это твой потенциал. Необузданный и ужасный. Но потенциал — это не судьба. Меч оценивается не по источнику руды, из которой он выкован, а по мастерству руки и по намерению в сердце того, кто им владеет, — его взгляд прошёлся по страдальческому лицу Ясуо и, словно разглядев в нём червоточину, ожесточился. — Ты говоришь о том, что твой мир умер вместе с присутствием твоего брата… Но в тебе говорит лишь тот, кого ты так упорно пытаешься игнорировать. Это огонь, пожирающий твой разум.       Взгляд остался прежним, хотя голос стал мягче.       — Йонэ не единственное сердце в этом мире, и не единственная связь, достойная того, чтобы держаться за неё, как бы глубоко ни ранило тебя его молчание. Верить в обратное — значит возводить на алтарь одну-единственную душу и называть её всем миром. Твой мир больше одного человека. И чтобы познать его, ты должен овладеть огнём. Ярость должна быть охлаждена до решимости. Хаос должен быть преобразован в технику. Только тогда откроется его истинное направление — и это будет не просто уничтожение. Это твоя истинная цель. Не стоять на страже надо мной, а вести войну внутри себя. Победи. Закали себя. И когда ты усмиришь этот ураган настолько, чтобы снова услышать своё собственное сердце — сердце, способное биться не только за одного человека, а за дело, за саму Ионию, — тогда твой потенциал будет не просто назван. Он оправдает себя. Ты понял?       Ясуо опустил остекленевший взгляд в пол, подавленный нахлынувшими на него словами, смыслами. Успокой бурю. Овладей огнём. Эти слова были столь же прекрасны, как идеально убранный песчаный сад, и столь же стерильны и далеки.       Маленькая, слабая часть его хотела верить. Часть, которая все еще была мальчиком под старым кленом, жаждущим одобрения. Она услышала «твой потенциал оправдает себя» и задрожала от слабой, постыдной надежды. Ясуо медленно, почти незаметно кивнул. Это было признание правдивости слов Соумы, принятие веры учителя — веры, которая ощущалась тяжким бременем для слишком слабого ученика.       Но бóльшая, исполосованная лезвием часть — та, что и была бурей, зверем, существом из тлеющего дерева и сгоревшего сахара — услышала истину и нашла её пустой. Йонэ не единственное сердце в этом мире. Слова были логичны, и в каком-то абстрактном уголке сознания Ясуо знал, что к ним стоит прислушаться. Но разве реальность не была им противоположна? Его мир был алтарем для одной-единственной души. Слова о том, что так быть не должно, не изменят факта, что так оно есть, и что алтарь теперь был холоден и пуст. А мысль о том, чтобы продолжать вести войну за войной внутри себя и стремиться к победе, казалась лишь жестокой шуткой. Он уже пытался и проигрывал раз за разом — ночами, в комнате, лесу, с ножом и кулаками.       Да, Ясуо кивнул. Но его кивок не нёс в себе согласия. Это был жест заключенного, принимающего приговор доброго судьи, но понимающего, что стены камеры сделаны из бумаги, зов дикого, бушующего мира за которыми с каждым днем ​​становился все громче. Мастер говорил о закалке, о дисциплине, ведущей к истинной цели. Но пока Ясуо стоял на коленях, далекий, призрачный грохот сражений пульсировал в такт его собственному сердцебиению, предлагая более темную, но более оправданную цель: направление, в котором можно выпустить бурю.       Рука Соумы долгое время оставалась на его плече, крепко сжимая. А затем, с тихим вздохом, опускавшим накопившееся напряжение, старый мастер посмотрел на Ясуо, и в его усталых глазах мелькнуло что-то более легкое — печальное, почти отеческое веселье.       — Всё. Довольно стоять на коленях на холодном полу. Ты перенапряжёшься, простудишься, и как тогда будешь отгонять воображаемых разбойников? — тон Соумы, наконец, изменился, лишившись пророческого веса, и глубокомысленный врач в его лице уступил место ироничному старейшине. Он протянул руку ладонью вверх, не в благословении, а в простой помощи. — Вставай. Пока мои старые колени не заныли в сочувствии.       Сдвиг настроения был настолько резким, что Ясуо на мгновение опешил. Колкости и предложение руки помощи после такого откровенного исследования его души показались до смешного неуместными. Картина глубокого противостояния учителя и ученика на глазах переписалась в нечто обыденное, почти нежное.       Нерешительно, Ясуо вложил руку в руку Соумы. Хватка была крепкой, почти болезненной. Он поднял его на ноги с необыкновенной силой, напоминая о том, что наружность старика всё это время была лишь отвлечением для глупцов. Теперь, твёрдо стоя на ногах, Ясуо вновь почувствовал ту огромную дистанцию ​​между собой и мастером и осознал своё неподобающее состояние. Беспорядок. Горячая волна стыда захлестнула его. Он только что излил свою жалкую скорбь к ногам самого уважаемого человека в Навори, посмел дерзить.       Ясуо сделал шаг назад, опустив взгляд. Этикет, отрицаемый, но с детства намертво вбитый в него затрещинами и бамбуковыми тростями, рефлекторно проявился, прикрывая наготу последних мгновений.       — Мастер, — голос его был охрипшим и непослушным, но он изо всех сил старался говорить формально и чётко. — Я… приношу свои глубочайшие извинения. За мои… недозволенные ночные занятия и за… — Ясуо неопределенно кивнул на пустоту между ними, на все еще звенящие там отголоски эмоций, — …это зрелище. Моё поведение было непростительно. Неуважительно к вашему времени и к… к традициям этого дома. Я готов принять любое наказание, какое вы сочтёте необходимым.       Осознание вцепилось в него железной хваткой: Соума был необычайно добр и снисходителен. Любой другой мастер, любой другой старейшина в деревне увидели бы в его тайном обучении злонамеренный обман и извращение чистого искусства, а в его эмоциональном всплеске — постыдную и опасную потерю контроля альфы. Они бы изгнали его без раздумий. Йонэ бы так и сделал, точно, — прошептала коварная часть его сознания. Он ценит контроль превыше всего.       Соума молча наблюдал за формальным извинением, за напряжённым поклоном, за возвращением к кодексу. Едва заметная улыбка коснулась его губ, печальная и многозначительная. Он не стал отвечать, вместо этого повернулся и жестом указал на раздвижную дверь.       — Ночь поздняя, и сон, кажется, уже покинул нас обоих, — буднично сказал Соума. Он обернулся не к своим покоям, а к небольшой боковой комнате, где всегда стояли угольный очаг и чайная доска. — Горький чай помогает бодрствовать лучше горьких мыслей. Идём. Вода нагреется быстро.       Мастер не стал ждать ответа и двинулся своим тихим, размеренным шагом по коридору, оставляя приглашение в настоявшемся воздухе — не приказ, а предложение перемирия, общего бессонного молчания за дымящейся чашкой. Ясуо замер на миг, а затем, движимый скорее укоренившимся послушанием и растерянным желанием как-то загладить вину, еще раз низко поклонился удаляющейся спине Соумы и последовал за ним.       Небольшая боковая комната была сокровенным миром тишины и тени, освещенным расписным бумажным фонарём и тусклым свечением красных углей в жаровне. Единственными звуками были шипение пара, тихий звон керамики и льющаяся вода. Воздух, в миг насытившийся запахами красного дерева и отступающей бури, вскоре наполнился на удивление более резким, свежим ароматом завариваемого чая. Соума выполнял ритуал с завораживающей точностью — нагревал воду, готовил чашки, отмерял листья — каждый жест был поэмой спокойствия. Его руки, способные с разрушительной скоростью орудовать клинком, теперь были инструментами безмятежной сосредоточенности.       Ясуо сидел напротив, его осанка была правильной, но уже не напряженной. Безудержная энергия, которая несла его через лес, чтобы разбить в укромном коридоре у покоев мастера, исчезла. На ее месте появилась усталость, но она отличалась от разъедающего отчаяния, к которому тот с ненавистью, но привык. Ясуо наблюдал за руками Соумы, за переливом горячей воды, за медленным развариванием чайных листьев и чувствовал странную отстраненность. Он барахтался в темных водах собственного разума, вяз в молчании Йонэ, сражался с призраками в своей комнате и в лесу… и теперь, после грубого, недостойного представления перед глазами мастера, казалось, не за что было ухватиться. Только тишина комнаты, запах раскалённой глины и старик, исполняющий древний танец с листьями и водой.       — «Старик… мой старик. Я должен его защищать».       Соума поставил перед ним чашку. Ясуо взял её обеими руками, пробормотав благодарность — слова показались ему странными и ненужно формальными в этом интимном пространстве, — и поднёс её к губам, не касаясь, а просто концентрируясь на том, как пар согревал дыхание. Аромат был глубоким, землистым, жареным — ходзича. Это был запах уюта, осенних вечеров, чего-то основательного и простого.       Он неизбежно вернул его к Йонэ. Но ассоциации были другими. Запах брата напоминал сенчу — зеленый, словно омытый дождём чай, — свежий, выдержанный, слегка терпкий, но неизменно мягкий. Этот же был его более темным, теплым, приземлённым родственником.       Ясуо сделал глоток. Тепло разлилось по его груди. Ощутимое, приятное тепло, контрастирующее с холодными узлами тревоги. Он молчал, — не было слов, которые могли бы описать это странное, застывшее спокойствие — и просто существовал, смакуя горьковатый привкус на языке.       Тишина осела, уютная в своей пустоте. Затем Соума с тихим цоканьем поставил чашку на низкий столик, слегка откинулся назад, так, что черты его лица смягчились в свете фонаря, и посмотрел на Ясуо взглядом, в котором было больше любопытства, чем строгости.       — Итак, — начал он почти разговорным тоном, но с театральной ноткой взыскательности. — Эта великая тайна, из-за которой ты выскользнул из дома, как вор, и вернулся к утру, извалянный в грязи и бамбуковом соке. Чем ты занимался всю ночь, а? Копал ров?       Этот вопрос вернул Ясуо в настоящее. Отстраненное спокойствие сменилось растерянным смущением. Он двигался в тумане навязчивых мыслей долгое время — луну? две? — направляемый какой-то безымянной жаждой. Необходимость сейчас сформулировать её, облечь эти необработанные, инстинктивные действия в слова, казалась абсурдной. Он посмотрел в свою чашку, словно в темной жидкости таился ответ.       — Я… тренировался, мастер, — повторился он сухим голосом, не смея встретиться с Соумой взглядом, — Практиковал не школьные приемы, а… Я упражнялся падать. Перекатываться с клинком, чтобы он не задел меня. Обезоруживать противника, когда тот имеет преимущество… разными способами. Нескольких противников, наступающих с разных сторон. Не с одати, а с ножом, обычным. Как вытащить его, когда тебя прижали к земле. Как метнуть его снизу, из положения приседа или лёжа, — он сглотнул, с каждым пунктом список начинал казаться все более жалким и… злодейским. — Как использовать сломанный бамбуковый стержень в качестве оружия. Как сражаться на мелководье реки, где почва нестабильна. Как… ослепить грязью, — последний пункт прозвучал почти шепотом. Ясуо приготовился к выговору или к разочарованному вздоху, но Соума лишь задумчиво хмыкнул и сделал ещё один медленный глоток чая.       — Умение падать и держать клинок в безопасности — полезный навык, — сказал он, и в его голосе не было осуждения, лишь незнакомая задумчивость, — Хотя тренировки в одиночку на неустойчивой поверхности — верный способ подвернуть лодыжку или ненароком наткнуться на что-нибудь. А метать нож… хм, что ж. Уверен, ты слишком резко дёргаешь запястье и теряешь силу. Используй всё предплечье, вот так. Что касается боя в воде… течение — третий противник. И ты должен использовать его, а не просто терпеть, — Соума говорил так, словно критиковал слегка небрежную стойку, а не размышлял над тем, как удобнее будет провернуть тот или иной нечестный приём. — Грязь… эффективна. Но смотри, куда ты её бросаешь и готовь заранее следующий ход, если не хочешь просто раззадорить противника.       Ясуо смотрел на мастера… озадаченно. Его не осуждали, не учили истинным путям, а просто поправляли. Как будто его тайное постыдное погружение в дикость было всего лишь скверно усваиваемой школьной программой.       Соума пронзительно посмотрел на него поверх края чашки, в его глазах мелькнуло что-то, что смутно напоминало веселье.       — По правде говоря, когда я впервые заметил твоё отсутствие, подумал, что ты наконец-то одумался, — он сделал намеренно долгий глоток и причмокнул, оценивая раскрывшиеся на языке оттенки вкуса. — Решил, что ты, как и любой молодой альфа твоего возраста с… определенными жизненными тревогами, нашел более традиционный выход. Может, тайком убегаешь к какой-нибудь хорошей омеге в нижнюю деревню или…       Он сказал это так небрежно и внезапно, что Ясуо потребовалось целых четыре удара сердца, чтобы понять. Его лицо, уже разгорячившееся от чая, вспыхнуло ещё более густым румянцем. Он вскинул голову. Эта идея была настолько чуждой и невообразимо нормальной, что на мгновение затмила все сложные мысли в его голове.       — Я… что? Нет! Никогда! — выпалил Ясуо, и сила в его хриплом голосе удивила даже его самого. Версия Соумы сводила многогранный и извращенный ураган в его душе к простому вопросу биологии и инстинктов. Он скорее убился бы или уничтожил деревню, чем пошёл к случайной омеге и забил душевные дыры страстью. — При всём уважении, мастер, но… мы же уже обсуждали это. Такие… способы не для меня. Ни за что…       Соума лишь поднял густую бровь, сохраняя то самое нечитаемое, обличающее выражение лица. Призрачная улыбка коснулась его губ, а может это была лишь игра мерцающего света. Он ничего не сказал, позволяя яростному отрицанию Ясуо потеряться в ароматном воздухе. Всё-таки его блестящий, но измученный ученик был слишком далёк от «любого молодого альфы».       Румянец быстро сполз с щек Ясуо, вновь выставляя бледность бессонницы и усталости. Он заглянул в глубину своей чашки, слепо высматривая, как чайные листья оседали на дне, напоминая осадок в пруду.       Критика Соумой его грубых техник и последующее за ней до боли нормальное предположение о его ночных занятиях пошатнули его устоявшееся за последнее время ощущение жизни. Он привык к ярости, отчаянию и борьбе, и ничто из этого, казалось, не могло пробить невозмутимость сидящего напротив человека.       Прерываемая лишь шипением жаровни тишина неизбежно затянулась, и в ней возник вопрос, рождённый не вызовом, а искренним, почти детским замешательством.       — Мастер, — начал Ясуо, чувствуя неприятную хрупкость собственных слов, и поднял взгляд, фокусируясь не на лице Соумы, а на его руках, умиротворённо держащих чашку. — Почему… вы это терпите? Ночные побеги. «Техники», которые я практикую. И то, что было сегодня. Моё… — он с трудом мог подобрать слова, способные описать этот катаклизм, — …мою неспособность контролировать себя. Любой другой мастер изгнал бы меня за меньшее. Зачем вы храните в доме неисправный клинок? Зачем предлагаете чай буре, способной лишь разрушить чашу, в которой его подают?       Соума не ответил сразу. Он поднял железный чайник, поверхность которого почернела от многолетнего использования, и налил в чашку Ясуо больше горячей воды, чем в свою собственную.       — Садовник не выкапывает саженец только потому, что он гнётся от постоянного ветра, — сказал мастер тихим, ровным голосом, каким обычно начинал притчи. — Он наблюдает за направлением ветра, изучает причину недуга, может поставить колышек, но не для того, чтобы выпрямить вопреки, а чтобы дать ему шанс обрести собственную силу против ветра. Выкорчевать его просто. С этим справится любой. А вот взращивать трудное, упрямое, уникальное по своей природе растение… вот в чем заключается испытание садовнического искусства.       Поразительно острые и зоркие для его возраста глаза встретились с глазами Ясуо.       — Деревня видит опасность, потому что легче бояться отличий, чем пытаться понять их. Йонэ видит… — Соума сделал паузу, словно тщательно подбирая слова и в итоге отступая перед просившимся выводом, — …он видит то, ​​что позволяет видеть его собственный путь и его собственное бремя. Его зрение затуманено долгом и болью, ровно так же, как и твоё.       Он медленно отпил, то ли давая словам осесть, то ли обдумывая следующий шаг.       — Ты спрашиваешь, почему я терплю? Я не «терплю» тебя, Ясуо. Мне любопытно узнать тебя. Недостаток заключается не в грубой силе, а в убеждении, что грубая сила может быть лишь оружием, обращённым против других или направленным внутрь. Буря может вырывать деревья с корнями, да. Но она также приносит дождь в далекие долины. Она смывает мертвую кору. Она формирует горы на протяжении тысячелетий. И даже самый сильный шквал в конце концов иссякает на берегу. А то, что остается после, часто представляет собой очень интересную землю.       Соума слегка качнул чашкой в ​​сторону Ясуо.       — Моя терпимость служит не твоему непослушанию или отчаянию, а твоим возможностям. Именно это я и взращиваю. Именно поэтому чай не пропадает зря.       Ясуо опустил взгляд в живую древесину низкого стола, слова мастера оседали мелким, но тяжёлым пеплом. Он понимал их. Так же, как когда-то понимал тихие уроки Йонэ под кленовым деревом — как истину, ясную, прекрасную, но существующую в царстве, отделенном от реальности его собственного бытия. Возможности. Уникальная форма. Интересная земля. Всё это понятия для спокойного ума.       В мгновение его охватила всепоглощающая усталость, такая, какой не могла вызвать даже самая напряжённая ночная тренировка. Он кивнул, низко склонив голову, и сделал небольшой глоток чая, отвлекая мастера, а не себя. Тепло было едва ощутимым. Ясуо знал — был уверен, — что в момент, когда он покинет эту комнату тихих теней и дымящихся чашек, реальность его существования вернётся. Вместе с непреодолимым желанием

убивать

призраков в темноте и вместе с тишиной его собственной комнаты. Мир со своими суждениями и близкими войнами продолжит своё безразличное шествие.       Ясуо хотел с почти по-детски отчаянной силой остаться здесь, окутать себя надёжным одеялом терпения и веры Соумы и просто… отдохнуть. Думать лишь о том, что он саженец, достойный взращивания, а не сорняк, душащий красоту сада.       Красота.       Мысли предательски вернулись к Йонэ.       Где он был сейчас?

В своей комнате, спал ли или учил кодексы в том же безупречном порядке?

      Думал ли он о войне, о стратегиях и обязанностях, от которых был отстранен Ясуо?

Рвался ли он в бой?

Смел ли думать о таком?

      Рука сжала чашку. Они… отправят его прочь, так ведь?

Омеги не созданы для передовой, но Йонэ не был -обычной- омегой.

Он был… Йонэ.

      Эта мысль словно холодный кулак стиснула сердце Ясуо.

      Они не отпустят его. Я не позволю им.

      Не потому, что он омега. А потому что… потому что, если он уйдет, он исчезнет навсегда. И я…       Фантазия расцвела в кровавой пелене, контрастная, короткая и невероятно сладкая: желание просто положить голову на колени Йонэ, как он не делал с детства, почувствовать вес руки брата на своих волосах и позволить запаху зеленого чая заглушить все остальные запахи в мире. Все войны и всю ненависть. Получить прощение не словами, а прикосновением. Быть дома.       Ясуо моргнул, и образ рассеялся. Чашка в его руках была прохладной. Взгляд Соумы, до этого застывший на свечении жаровни, снова прицелил Ясуо.       — Твои мысли сегодня громкие. Мои ли слова завели тебя туда, где ты витаешь сейчас? М?       Вопрос прошёл сквозь задумчивость Ясуо, словно лезвие сквозь бумагу, и он ответил без всяких эмоций:       — Я отвратителен.       Соума поджал губы и резко вздохнул — звук, в котором не было гнева, но чувствовалась знакомая глубокая усталость. Он принадлежал учителю, увидевшему, как его блестящий ученик вновь проваливает простейшее уравнение.       Этот укоризненный вздох подействовал на Ясуо сильнее слов. Он замер, взгляд вернулся в фокус, и его вновь захлестнул стыд. Ему только что было даровано признание потенциала, толчок к совершенствованию, и первым его инстинктом было вернуться к самоненависти.       — Нет, я… простите меня, мастер. Это не… — Ясуо запнулся, ища подсказку в углах и изгибах древесины. — Я понимаю, о чём вы говорите. О терпении. О саженце. Понимаю. Просто… Я благодарен. Глубоко. За ваше терпение. Ваш чай. Ваши слова. Я не… я не знаю, как отплатить долг.       Слова казались недостаточными, жалкими. Но как только они сорвались с губ, в глубине его сознания зародилась более ясная, острая как осколок стекла мысль.       Это ложь.       Он знал, как отплатить. Самая древняя и простая валюта. Не слова и не пустое понимание, а дело. Кровь. Жизнь за жизнь, служение за святилище. Мастер дал ему место в этом мире, и он останется подле него до конца их общего пути. Долг наложен. И долг должен быть оплачен.       Соума наблюдал за игрой теней на лице Ясуо, за безмолвным расчетом, который явно не имел ничего общего с чаем или житейской философией. Затем, сделав последний обдуманный глоток, он медленно кивнул, словно его личное наблюдение подтвердилось.       — Что ж, время требует своего, — сказал мастер и начал собирать чайные принадлежности с той же ритуальной тщательностью, с которой готовил их. — Рассвет — упрямый спутник. Нам обоим следует встречать его отдохнувшими глазами. Сегодня вечером, после последнего звона… найди меня в додзё. Потренируемся вместе, наедине. Хочу лично увидеть, чего ты добился за свои ночные похождения. Возможно, не в грязи, а на подходящей поверхности, мы сможем найти для них… безопасную ​​форму.       Приказ. И одновременно уступка. Ясуо тут же встал, его тело двинулось, прежде чем разум успел полностью осмыслить предложение. Он низко поклонился.       — Спасибо, мастер. Я найду вас. Хорошего отдыха.       Он повернулся, чтобы уйти — тяжесть предстоящей оценки и долга легла на его плечи, — и уже сделал два шага прочь, когда сзади снова раздался голос Соумы. Низкий и чистый, но лишенный прежней отеческой теплоты. Он словно доносился из какого-то иного, более глубокого места, холодный и пророческий.       — Ясуо.       Он остановился.

Не приведи нас всех в бездну.

      Слова замерли в ароматном воздухе, глухие и мрачные, совершенно чуждые тихой чайной комнате и странному покою.       Холод, не связанный с ночным воздухом, пробежал по спине Ясуо. Он повернул голову ровно настолько, чтобы взглянуть на Соуму через плечо, найти опровержение или объяснения на лице учителя.       Но Соума лишь аккуратно расставлял чашки на подносе, выражение лица было невозмутимым и добрым, словно он только что прокомментировал погоду. В напеваемой под нос мелодии не было и следа зловещего тона, не было тени в глазах, точно эти слова были произнесены тьмой за окнами.       На мгновение Ясуо задумался, не показалось ли ему это, не исказил ли Голос простое благословение в чудовищное предречение? Но Он не имел власти рядом с хозяином. Никогда прежде.       Ясуо выскользнул в коридор и погрузился в знакомую тишину своей комнаты. Воздух был неподвижен, тяжёл от его собственного запаха, теперь ещё сильнее испорченного усталостью. Глубочайшая чернота ночи смягчилась, превратившись в тот неопределенный момент перед рассветом, когда начинают появляться первые очертания жизни, но цвет еще не вернулся в мир.       Тепло комнаты Соумы проникало сквозь стены. Ясуо выпал из этого пространства, вернувшись в — реальность, подумал он. Это и есть реальность. Предыдущая была сном.       Голос, молчавший во время чаепития, начал шевелиться в серой тишине. …ужасно.       Ясуо пересек темноту комнаты по памяти и опустился на спальное место. …ужасно…       Теперь громче, как слово, произнесенное в пустой зале.       Он подтянул колени к груди, обняв их, и зарылся носом в ткань, глубоко вдыхая. Запах ходзичи все еще слабо цеплялся за его одежду, последний отголосок сна. Земля. Жаровня. Тепло. …УЖАСНО…       Голос усиливался по мере того, как запах чая исчезал из легких, словно терпеливо ожидая, пока последний след убежища Соумы покинет тело.       Ясуо обратился к присутствию, его собственный голос был бесцветным.       — Почему ты молчишь, когда рядом мастер?       Ничего. Голос, который мог сутками наполнять его череп жестокими комментариями, не дал ответа. Тишина казалась нарочитой, насмешливой.       Он ждал, считая удары своего сердца. Затем другой вопрос, тише, почти испуганный.       — Ты же… и сейчас молчал? Только что, когда я слышал слова о бездне?       Тьма затаила дыхание. Ответа не было. Ни шепота, ни эха, ни холодного подтверждения. Только мягкий, далекий звон первой птицы за окнами.       Пальцы бесцельно обвели выпуклые линии на предплечье — тайное писание его жалкого существа, — провели вниз по запястью, по зажившей коже и редким саднящим местам свежих порезов. Рука сжала руку, тупо надавила на плоть. Челюсть напряглась, мышца подпрыгнула под кожей, и он уставился на серый квадрат окна.       Предупреждение мастера. Молчание Голоса. Долг. Буря.       У него не было ответов. У него не было покоя. Но сейчас его истощение оказалось настолько глубоким, что заглушило мысли. Он закрыл глаза. Футон был жёстким. Запах чая исчез.       Ясуо уснул. …       Оранжевое вечернее солнце пробивалось сквозь ветви деревьев, окрашивая тени в золото. Спина Ясуо ударилась о плотную землю тренировочной площадки с такой силой, что из легких выбило воздух. На фоне пылающего неба возвышался мастер, убирая боккэн. Он разрушил последнюю технику Ясуо — ту, что оттачивалась в темноте, практиковалась на неустойчивой почве, доводилась до совершенства в хаосе — одним экономным поворотом и ударом в запястье. На это ушло меньше трех вдохов.       Соума выпрямился, небрежно смахнув с плеча пылинку. Его дыхание слегка сбилось — он был немолод, — но в глазах не было усталости, только острая оценка и ясность.       — Итак, — сказал он. — Неужели все эти потуги были напрасны? Неужели это те самые темные, тайные техники, ради которых ты тревожил лесных духов? Неужели это результат долгих ночей, проведенных среди грязи и бамбука?       Ясуо не двигался. Если бы мог, и не дышал бы. Он лежал, раскинув руки, и смотрел в небо. Оранжевый свет обжигал глаза. Поражение было не физическим — хотя запястья, бока и суставы пульсировали болью от ударов боккэна. Оно было куда глубже.       Всё это время ему представлялось, что в темноте ночи он куёт нечто смертоносное. Нечто, что придаст его буре направление. И в один вечер терпеливый, ужасный взгляд Соумы проявил это «нечто» в то, чем оно было на самом деле: детский лепет. Безумные попытки заблудиться еще глубже, а не отточенное искусство воина.       — Мастер…       Соума посмотрел на него сверху вниз, затем нетерпеливо цокнул губами, обличающе, хотя и не злобно.       — Ну и ну, — протянул он. — Ты собираешься скулить, как побитый щенок, или встанешь?       Челюсть Ясуо напряглась, но он не двинулся.       — Я чувствую… Я чувствую себя никчёмным. Словно всё, что я строил, было песком.       Острая оценка в выражении Соумы смягчилась чем-то, что выглядело почти как удовлетворение — взгляд рыбака, почувствовавшего рывок на давно заброшенной леске.       — Хорошо, — просто сказал он. — Вот теперь ты снова готов учиться.       Глаза Ясуо, всё ещё устремлённые в небо, вспыхнули замешательством.       — Ты полжизни размахивал этим огромным клинком. Ты лýны копошился в темноте, как загнанный барсук. И самое главное, Ясуо, — он постучал боккэном по ладони. — Ты был ужасным учеником. Рассеянный, непокорный, убежденный, что знаешь лучше. Ты изучал техники, но так и не освоил азы.       Он подошел ближе, его тень упала на лицо Ясуо.       — Итак, вот что произойдет дальше. Ты вернешься к началу. Отбросишь в сторону свою борьбу, свои темные техники и отчаянное желание доказать себя. Начнешь с самого низкого уровня, в детском классе, если потребуется, и снова будешь изучать основы. Стойки. Дыхание. Удары настолько простые, что они будут казаться бессмысленными. Ты понял меня?       Ясуо наклонил голову, вопросительно глянув на Соуму снизу вверх. Часть его — непокорная, измученная бурей — отшатнулась при этой мысли. Начинать все сначала? С детьми? Унижение погоняло унижением…       Но другая, меньшая часть задалась вопросом: поможет ли это? Вдруг?       Небо над ним горело. Остаться тем, кем он был, строить песчаные замки в темноте? Или идти путём мастера, этим невозможным, унизительным путём обратно к началу, без гарантии, что он приведёт к чему-либо, кроме ещё большего провала?       Ясуо закрыл глаза, вдохнул воздух, вонявший пылью и поражением, и с усилием поднялся на локтях, кивнув. Выбора не было. Возможно, никогда.       Соума протянул руку и почти нетерпеливо дёрнул его вверх.       — А теперь убери это выражение с лица. И посмотри мне в глаза.       Он не смел возражать. Инстинкт подчинения пересилил желание спрятаться. Соума долго, словно отмеряя что-то, смотрел на него. Затем, неспешно, его обветренная рука поднялась выше и коснулась щеки Ясуо. Ладонь была тёплой, сухой, мозолистой — рука, десятилетиями державшая меч. Прикосновение ударило Ясуо всплеском ощущений, не боли и не удовольствия, а чего-то гораздо более опасного: нежности.       — Ты не никчёмный, — сказал Соума спокойным голосом, его большой палец один раз, коротко, коснулся скулы. — Ты незавершённый. Знаешь ли, есть разница. Никчёмные вещи выбрасываются. Над незавершёнными работают, пока они не будут доведены до совершенства.       Затем ещё несколько слов, мягкие ободрения, облечённые в твёрдую оболочку наставления, но Ясуо едва их услышал. Мир сузился до точки соприкосновения: ладонь на его коже, невозможная теплота принятия, обретшая физическую форму.       Он опустил взгляд. На землю, на пыль под ногами, на тень своего хозяина — учителя рядом с ним.       Допустимо ли было касаться этой ладони? Закрыть глаза и просто прильнуть к ней, как ребенок? Как животное? Ответить тем же, протянуть руку к его руке, умоляя, чтобы она никогда не отстранялась? Или единственно правильным ответом было отшатнуться, отвергнуть мягкость, прежде чем ее отнимут против его воли, сохранить то немногое, что осталось от его достоинства? Ясуо ничего из этого не сделал. …       Дни налились чернилами. Ясуо вставал до рассвета и выполнял самые простые стойки, пока ноги не начинали дрожать. Затем садился, разложив перед собой свитки, и переписывал иероглифы, пока пальцы не сводило судорогой. Долго, душно, символ за символом. Учения были утомительно простыми — философия владения мечом, выученная наизусть много зим назад, но так по-настоящему и не усвоенная.       Он не отходил от Соумы. Он не искал Йонэ. Он не разговаривал с другими учениками, которые с любопытством и осторожностью поглядывали на него, когда он сидел позади самых юных воспитанников. Унижение постоянно пульсировало под кожей, и он терпел его. Терпел до тех пор, пока…       …если бы он только мог заткнуть уши, завязать глаза и не знать о мире за стенами школы…       Слухи. Гадкие змеи, паразиты, что просочились в его маленькую жизнь через огромные щели.       Они приходили с каждым торговцем, каждым путешественником, каждым гонцом, держащим путь через их деревню. Бои развязались всерьёз. Альфы из приграничных провинций уже отправились навстречу первым волнам ноксианцев. Их имена произносились шепотом, сопровождаемые молитвами и белыми лентами, привязанными к воротам.       И каждое следующее и следующее сообщение было лишь хуже предыдущего. Новые призывы. Новые отъезды. Скоро и Навори будет вынужден вырезать из своего сердца и отправить на смерть лучших воинов, а затем и каждого способного держать хотя бы черенок от лопаты бойца. Каждого. Но не Ясуо.       — Они умрут без тебя, — прошептал Голос во время медитации, спокойный и рассудительный. — Ты мог бы изменить ситуацию. Один в поле воин, свободный, не связанный традициями. Разразившаяся буря.       Он пытался отогнать это. Сосредоточиться на дыхании, на кисти в руке, на указаниях Соумы. Но Голос не ошибался, и в этом заключалась величайшая жестокость. Он говорил правду и точно чувствовал надвигающееся бедствие. И вот, совсем скоро пришла весть, на корню уничтожившая хрупкую дисциплину Ясуо.       Фаэ’лор пал.       Остров древних лесов и вастайских анклавов не был завоёван кровопролитием — он был куплен лживыми речами. Ноксус вёл переговоры. Торговал. Обещал вастайи передачу священных рощ в обмен на проезд, ресурсы. В обмен на верность. И теперь леса, простоявшие тысячелетиями, укрывали ноксианские знамена.       Если Фаэ’лор отдали без боя, если вастайи удалось переманить на вражескую сторону, значит, следующим будет Пласидиум. А если падёт Пласидиум, сердце ионийской духовности окажется в руках врага. Тогда в распоряжении Ноксуса окажется и весь Навори. Деревня. Школа Соумы. Старый клен. Йонэ.       Оружие точили в открытую. Старейшины проводили советы, которые затягивались до поздней ночи, а то и раннего утра. Ясуо наблюдал за деревенскими альфами и бетами, молчаливо собирающимися в близкий бой, за их лицами, полными решимости, и что-то темное и горячечное расцветало у него в груди.

      Они все умрут.

      Эту мысль родил не страх. Это была уверенность, холодная и чистая, как горная вода. Он знал о гнусной репутации ноксианцев, об их железной дисциплине и численности. И он чувствовал рассеянную энергию ионийских воинов — храбрых, да, но разрозненных, связанных пустыми традициями, неподготовленных к безжалостной эффективности империи-мучительницы.       Они не смогут защитить Ионию. Посмотри на них. Детишки, играющие в войну.       Голос теперь соглашался с ним, снова обратившись единственным спутником во мраке. Ты видишь. Ты всегда видел ясно. Буря знает то, чего не знает сад.       Ясуо всматривался в Соуму во время их бесед, выискивал в старом, так хорошо знаком лице… нечто — возможно, подтверждение или знак того, что его страхи преувеличены. Но в глазах мастера запечаталась лишь та же усталая расчетливость, которую Ясуо впервые распознал в ту ночь откровений. Он говорил о защите, о подготовке, об удержании линии обороны. И ни слова о победе.       Ясуо продолжал оттачивать базовые приемы. Сидел со своими свитками. Следовал каждому указанию.       И под всем этим разгорался один-единственный вопрос:

      Когда имперцы найдут в эту деревню — когда они пройдут по этим узким улочкам, когда они подожгут эти старинные крыши, когда они найдут Йонэ и Соуму в уютных покоях, — смогу ли я остановить их своими безупречными стойками и искусно выписанными иероглифами?

      Кисть дрогнула в его руке. Капля чернил упала, испортив свиток.       Ясуо бродил по деревне, словно неприкаянный призрак, преследующий живых. Ноги несли его по улицам, знакомым с детства, мимо чужих домов, мимо колодца, где он набирал воду. Повсюду шли приготовления. Альфы точили клинки на ступеньках крылец. Беты складывали припасы в связки. Даже омеги, изолированные и защищенные, выглядывали через приоткрытые двери, упаковывали лекарства, готовили бинты, их запахи выделялись острее всего в какофонии общей тревоги. Деревня гудела в едином направлении: к войне.       Ясуо наблюдал.       Из тени, из дверных проемов, с краев дворов, где он когда-то тренировался. За другими учениками отрабатывающими построения, за альфами его возраста — теми, кто всегда был ниже его уровня, теми, кого он превзошел в мастерстве много зим назад, — теперь готовившимися сделать то, чего он сам не мог.       И они смотрели в ответ.       Ясуо ловил их взгляды через целую улицу, проблеск узнавания, за которым следовало что-то более холодное. Презрение. Пренебрежение. Они задерживались на нём на мгновение, затем лица искажались — легкая кривизна губ, прищур глаз. Гримаса безмолвного осуждения. Вот он. Тот, кто так упрямо пытался доказать свою силу. Тот, кто лез в каждую драку, бросался на каждого встречного, кричал о своем неповиновении на всю Ионию. И теперь, когда начинается настоящая битва, он сидит среди детей, поджав хвост, рисует завитки на пергаменте.       Их рожи мелькали перед его глазами, костенея в маски осуждения. Он видел их повсюду — на улице, во дворе школы, сквозь бумажные ширмы окон в сумерках. Все они смотрели на него. Все они думали об одном и том же.       — Если ты не можешь сражаться, — разумно прошептал Голос, — то ты не можешь защищать. Если ты не можешь защищать, то для чего ты нужен? Для чего всё это было? Для мнимого послушания? Результата? Какого? Соума старый… мудрый, но его мудрости не угнаться за твоей силой.       Все они уйдут. Все, кто может держать клинок, все, кто может стоять в строю. Все… все эти тени. Сгинут. А до тех пор…       Тени следили за ним. Он следил за тенями. И однажды, среди них, он увидел Йонэ.       Мир остановился. Шум деревни, заточка клинков, далекий гул набатов — всё затихло.       Он стоял на краю тренировочной площадки, наполовину скрывшись в тени крыши, но Ясуо узнал бы этот силуэт где угодно. Осанка. Наклон головы. Вечерний свет отчётливо вычерчивал его фигуру.       Ясуо смотрел, впитывая каждую мелочь. Прядь чёлки. Легкая броня — кожа и сталь. Клинки на поясе, два, естественные и ненужные ему одновременно.       А взгляд?       Каким он был? То же презрение, которое Ясуо видел повсюду? То же безразличие, которого Ясуо боялся куда сильнее? Выражение его лица было трудно понять — Йонэ всегда было трудно понять, — но что-то в его виде, в легкой морщинке между бровями ужасно напоминало разочарование. Или осуждение. Или и то, и другое. Но что важнее…       Они не прятали его. Они не изолировали его вместе с другими омегами, не заперли в комнате. Он был здесь, на тренировке, в броне и с оружием.       — Конечно, он не будет с другими омегами, — почти восхищенно заметил Голос. — Он сильнее. Мудрее. Искуснее. Он — Йонэ. Ни за что не станет отсиживаться в стороне, пока другие сражаются.

Он не пойдет на войну. Не пойдет.

      Мысль ударила наотмашь. Ясуо прикусил нижнюю губу, на языке разлилась медь. Что-то сжало мозг, шестерня соскользнула, механизм сломался.

Он не пойдёт. Не пойдёт. Не пойдёт.

      Улица начала уменьшаться, края темнеть, зрение сужаться. Беги. Схвати его. Спрячь его. Забери его клинки, брось их в реку, в колодец, куда угодно. Затащи его в покои Соумы, запри дверь. Затем беги. Беги к врагу, к незнакомцам, к империи. Убей их всех. Всех. До последнего, пока твой меч не сломается, руки не сдерёт до костей и в твоём теле не останется дыхания. Чтобы никто не тронул их. Чтобы никто не запачкал руки кровью Йонэ. Чтобы они…       Мир потемнел. Наполнился. Воздух надавил со всех сторон, плотный и удушливый. Пространство вокруг превратилось в одно огромное чужеродное присутствие — колупало кожу и проникало в лёгкие, заполняя все полости, пока стало нечем дышать. Он чувствовал их. Незнакомцев. Ноксианцев. Сотни, тысячи лиц нахлынули на него тошнотворным потоком.       А затем лица изменились.       Они перестали быть чужими. Жители деревни. Ученики. Альфы, омеги, беты, старики и дети, которые смотрели на него с презрением. Их лица искажались, вертелись, черты соскальзывали со скальпа, словно вязкая краска, гримасы выливались в крики. Красные полосы текли по их щекам, подбородкам, горлу, словно сама плоть кровоточила.       И Ясуо знал.       Он сделал это. Кровь, крики, искаженные лица — всё это было его. Его буря. Его ярость. Его неудача. Он был той бездной, о которой предупреждал Соума, и он разрастался, наполняя мир собственным разрушением. Лицо Йонэ замерло в центре водоворота, нетронутое, недоступное. Наблюдающее, как всегда, взглядом…

— Убери оружие, негодяй, ты что удумал?!

      Знакомый голос прорезал багряную дымку. Ясуо глубоко вздохнул, точно вынырнув из воды, и мир вернулся в фокус.       Площадь. Одати в руках — вскинутый, обнаженный, хорошо заточенный клинок отражал вечерний свет смертоносным блеском. Ясуо не помнил, как вынимал его. Он не помнил, как двигался.       Ученики разошлись, лица некоторых побледнели. Слева стоял нетронутый тренировочный манекен. Не было врага. Не было крови. Были только обычные очертания двора додзё, обычный вечер, обычный мир.       И Соума.       Рука мастера сжимала запястье Ясуо стальной хваткой, достаточно сильной, чтобы оставить синяк. Его лицо… Ясуо никогда раньше не видел его таким. Ни спокойного терпения. Ни загадочного любопытства. Ни мягкой строгости.       Гнев. Страх.       Не перед Ясуо, а куда глубже, старше. Взгляд врача, ставившего диагноз смертельной болезни. Взгляд садовника, увидевшего болезнь в корнях любимого дерева.       Глаза Соумы впились в него, и в этот единственный миг все мысли в голове Ясуо — каждый шепот Голоса, каждое кровавое видение, каждая жестокая фантазия — испарились. Для них не осталось места. Остался только этот ужасный, знающий взгляд, и хватка на его запястье.       Между ними растянулось молчание. Медленно, обдуманно другая рука мастера поднялась и сжала рукоять.       — Отпусти.       Слово прозвучало негромко. Не приказ, а якорь.       Пальцы Ясуо задрожали. Одати показался чуждым руке, чем-то незнакомым, непонятным.       — Отпусти, — снова произнёс Соума, еще тише.       Одати опустился. Острие ударилось о землю, звук был до смешного громким. Ясуо глянул на меч. Он был в его руках? Он сам обнажил его? Собирался ли он…       Ясуо поднял взгляд на Соуму. Лицо мастера не изменилось. Но теперь, под ним, он увидел нечто иное. Нечто, что пугало его сильнее, чем любое осуждение.       Жалость.       — Мастер, — прошептал Ясуо. Это слово было ничем, обрывком звука, детским зовом в темноте.       — Идём.       Соума опустил его запястье, рукоять меча и, не торопясь, повернулся к додзё. И Ясуо, с пустыми руками, с пустыми мыслями, с пустым сердцем, последовал за ним.       Покои хозяина были темны. Фонарь не был зажжен, последний свет сумерек быстро угасал за бумажными ширмами. Соума остановился в центре комнаты, повернулся, указал на пол.       — На колени.       Приказ звучал не резко, не грубо, но нёс в себе такую ​​тяжесть, что колени Ясуо подкосились, прежде чем он успел что-либо сообразить. Он мягко ударился о татами, руки легли на бедра. Поза была знакомой — он уже становился на колени в этой комнате раньше, просил здесь раньше. Но то была мольба. А это — приговор.       Соума стоял над Ясуо, темной колонной в угасающем свете, позволяя тишине затянуться. Когда он наконец заговорил, его голос был почти таким же спокойным и размеренным, как всегда.       — Ты обнажил свой меч на тренировочной площадке. Среди своих товарищей по учёбе. Без предупреждения, без врага, без причины, — пауза. — Что толкнуло тебя на этот поступок?       Ясуо уставился на татами между коленями. Образ Йонэ горел в его глазах — доспехи, клинки, взгляд.       — Я не знаю.       — Ты не знаешь. Или ты не скажешь?       — Я не знаю, — повторил Ясуо, его голос стал грубее. — Там было… Я увидел что-то. Кого-то. А потом ничего. Только потребность…       Он замолк.       — Потребность в чём?       — Защитить. Уберечь… От всего. От всех.       Соума помолчал. А когда снова заговорил, его голос изменился — под спокойствием появилась незнакомая резкость.       — Этот «кто-то», которого ты видел… Это был Йонэ?       Ясуо резко вздохнул и остался безмолвным. Достаточно ясный ответ.       — Понятно, — Мастер отвернулся, глядя на последние лучи заходящего солнца. — Ты увидел своего брата, вооружённого и в доспехах. И что-то внутри тебя… сломалось.       — Не сломалось…       — Нет? Тогда как бы ты это назвал? — Соума развернулся обратно, и даже в полумраке его взгляд смотрел остро. — Ты старательно писал свитки, выполнял самые простые упражнения… наблюдал, как деревня готовится к войне. Как молодые альфы — твои сверстники, которые, тебе думается, сильно уступают тебе же в мастерстве, — откликаются на призыв, пока ты остаёшься здесь. И вот ты видишь Йонэ, готовящегося сделать то же самое. Что ты чувствовал? В тот момент, прежде чем вытащить клинок, словно оголтелый?       Ясуо поджал губы и ничего не сказал.       — Это был страх за него? Или что-то другое? Зависть? Ярость? Невыносимая тяжесть того, что тебя оставляют позади? — Голос Соумы слегка повысился. — Я объяснял тебе это. Раз за разом. Ты не готов. Твоя буря — это не оружие, это катаклизм, неконтролируемый, разрушительный. Отправить тебя на войну — значит натравить стихийное бедствие на армию. Ты будешь не сражаться, а убивать. И в конце концов… не вернешься сам.       — Я знаю… — едва слышно.       — «Ты знаешь»… Знаешь, и все же мы здесь. Снова. Потому что знать — это не то же самое, что принимать, а принимать — это не то же самое, что верить. Ты смирился с тем, что останешься. Или сказал мне так. Поэтому я должен спросить…       Он подошел ближе, его присутствие заполнило пространство перед склоненной головой Ясуо.       — Это перемирие было ложью? Или ты просто ждал момента, когда твоя ярость перевесит твою покорность?       Вопрос повис клинком. Ясуо не ответил. Не мог ответить. Потому что сам не знал правды.       Соума долго и мучительно смотрел на него. Затем, внезапно, напряжение в его плечах спало. Он отступил назад, и когда снова заговорил, голос его был плоским и усталым.       — Стой здесь на коленях до самого рассвета. В тишине. В темноте. Не двигаться. Не спать. Просто…       Голова Ясуо резко поднялась.       — Мастер…       — Хочешь оспорить своё наказание?       — Я бы не посмел, но… — слова сами выплеснулись наружу. — Тишина, тьма, я… не могу больше. Когда ничего больше нет, когда есть только тишина, что-то говорит. Голос. Он говорит мне вещи. Жестокие вещи. Истинные вещи. И Он не остановится. Он разорвет меня на части.       Выражение лица Соумы изменилось — не от удивления, а от мрачного узнавания. Он слышал подобное раньше. От воинов, сломленных потерями. От таких же учеников, которые слишком долго смотрели в бездну собственной природы.       — Голос, — медленно повторил он. — И ты не можешь заставить его замолчать.       — Нет.       — Ты пытался.       — Да.       Соума долго молчал, заново изучая Ясуо. Затем кое-что в его взгляде обострилось — в нем зародилось подозрение.       — Этот голос, — осторожно произнес он. — Когда он говорит… ты хочешь, чтобы он замолчал?       Ясуо моргнул. Вопрос не имел смысла.       — Конечно, я…       — Подумай хорошенько, — голос Соумы был намеренно мягким, но настойчивым. — Ты действительно хочешь, чтобы он исчез? Или он становится… знакомым? Полезным, даже? Подсказывает ли он тебе то, во что ты уже наполовину веришь, то, что делает тишину менее пустой, одиночество менее абсолютным?       Слова упали камнями в стоячую воду. Рот Ясуо открылся, затем закрылся. Он хотел сказать — да, конечно, я хочу, чтобы это исчезло, я хочу покоя, я хочу тишины. Но ответ, который поднялся к горлу, не был так прост. Голос был с ним столько, сколько он себя помнил. Он знал его. Он понимал его. По-своему ужасным образом, это было единственное, что никогда не покидало его.       Нерешительности было достаточно для ответа.       Лицо Соумы, и без того всегда усталое, казалось, еще больше постарело.       — Ты не просто… преследуем, — тихо сказал он. — Ты ведешь диалог. И это гораздо опаснее.       Он окончательно отвернулся, проведя рукой по лицу.       — Наказание остается, но форма меняется. Ты не будешь сидеть в молчании. Ты будешь работать. Переберёшь провизию на складе. Каждый ящик, каждый сверток, каждый свиток. Ты сделаешь это сам. Сегодня ночью. Вручную. Будешь поднимать, нести и сортировать, пока твое тело не устанет настолько, что ты не сможешь слушать ничего, кроме собственного дыхания. Ты меня понял?       Ясуо кивнул, чуть цепенея.       — Убирайся, — Соума не повернул даже головы. — И Ясуо. Когда ты услышишь этот голос в следующий раз, задай себе один вопрос: он говорит с тобой, или ты говоришь с ним? …       Утренний свет был беспощадным. Тело Ясуо ныло от любого мелкого движения — плечи горели от тяжести ящиков, руки были изранены и покрыты мозолями, ноги дрожали от изнеможения. Он закончил работу на рассвете, рухнув на пол среди аккуратно сложенных свертков на, казалось, всего пару ударов сердца, прежде чем тень Соумы встала над ним.       — Поднимайся, — сказал мастер.       Ясуо отвели в лазарет — небольшое здание на краю двора, пахнувшее травами, льном и чем-то, от чего нос сморщился, прежде чем разум успел что-либо осмыслить.       Омега.       Запах был кислым — не совсем неприятным, но резким, тревожным. Запах целителя, понял он. Того, кто проводит свои дни с ранеными и страдающими, впитывая страх и боль до тех пор, пока они не осядут в самом его существе.       Ясуо подвели к низкой кровати или, скорее, мягкой скамейке, то есть едва ли чему-то удобному. Он не сел. Встал рядом с ней, скрестив руки, сжав челюсти, пока целительница — невысокая женщина с седыми прядями и бесцветными глазами — тянулась за чашей тёплой воды и чистыми полотенцами.       — Зачем это? — голос Ясуо прозвучал грубее, чем он хотел.       — Садись, — сказал Соума из дверного проема. Это не было просьбой.       Ясуо не сел. Он смотрел на целительницу, на чашу, на скамейку, и чувствовал, как в груди поднимается протест.       — Мне это не нужно. Я не болен и не ранен.       Целительница взглянула на Соуму, затем снова на Ясуо. Выражение ее лица не изменилось — бедная женщина привыкла иметь дело с не расположенными к дружбе пациентами.       — Руки, — сказала она. — Покажи мне их.       Ясуо глянул на свои руки так, будто впервые за жизнь обратил на них внимание. Они были в ужасном состоянии — лопнувшие и кровоточащие ссадины, стёртая кожа, грязь, въевшаяся в каждую морщинку. Боль, которая всю ночь была его далеким спутником, внезапно дала о себе знать.       Но за свежими повреждениями были старые раны, едва заметные для тех, кто не знал, куда смотреть. Тонкие белые линии, очерчивающие его предплечья, запястья, пальцы. Шрамы, не имевшие никакого отношения к тренировкам, труду или случайности. Точно вор, Ясуо сжал кулаки и спрятал за спину, крепко скрестив.       — С ними всё в порядке.       Соума вздохнул. Ясуо отвел взгляд от них обоих, уставившись на стену, на аккуратно заставленные полки с травами и настойками, на что угодно. Голос зашевелился в глубине его сознания, но промолчал. Конечно.       — «Это бессмысленно», — подумал он. — «Нет трав для того, что живет в моей голове. Нет эликсиров. Нет припарок. Голос не перевяжешь, как раненную конечность».       Целительница отставила чашу, неторопливо, почти как хищница из засады, подошла к нему и потянулась к заведённым за спину рукам. Он дёрнулся.       — Нет.       — Ясуо, — голос Соумы стал нетерпеливее. — Довольно.       — Я сказал, что мне это не нужно, — слова вышли по-детски резкими, но он не стыдился этого. — Со мной не случилось ничего, что могут исправить прикосновения целителей. Нельзя вылечить то, что не является раной.       Целительница остановилась, долго смотрела на него, и ее мутные глаза, кажется, всё же разглядели в нём то самое, от чего Ясуо хотелось вылезти вон из собственной кожи.       — Он напуган, — сказала она, повернувшись к Соуме, как будто тот не стоял прямо здесь. — В этом нет ничего необычного. Но я не могу лечить человека, который не позволяет к себе прикасаться.       — Я не напуган, — отрицание последовало мгновенно, механически, бесцельно.       Соума пощипал переносицу и медленно произнес:       — Ты изводишь себя и меня. Тренируешься до изнеможения. Говоришь о голосах в голове… вытащил клинок, жаждая сразиться с пустотой. Если это не то, что нужно «исправить», то что? Где ты проведёшь грань? Какого моего решения намереваешься добиться?       — Мастер, поверьте, это всё не… — Ясуо замолчал. А что он мог сказать? Что это нормально? Он так ничего и не придумал.       Соума смотрел на него, не уступая в упрямстве, затем устало покачал головой.       — Хорошо, — он повернулся к целительнице, — Держите его здесь. Кормите его. Обработайте ему руки, если он позволит — бросьте это занятие, если нет. Но он не покинет эту комнату, пока не будет готов честно рассказать о том, что живет у него в голове, — затем к самому Ясуо. — Тебе нужно остановиться. Отдохнуть. Ты подумаешь над моими вопросами, и когда решишься ответить хотя бы на половину — по-настоящему ответить, — я приму тебя.       — Но мастер…!       Соума ушёл, целительница вышла следом, дверь закрылась за ними с мягким щелчком. Ясуо застыл посреди лазарета, в ноздрях густо ощущался запах омеги, взгляд мастера лип к коже, и он чувствовал, как стены сжимаются вокруг. Ясуо снова стал ребёнком, запертым в комнате, полной вещей, которые он не понимал, окружённый людьми, которые хотели его исправить, в то время как Голос назидательно шептал в тенях его разума, терпя и выжидая.       Он, признаться честно, не верил, что мастер сделает это.       Пока догорала первая палочка для благовоний, Ясуо продолжал стоять, ожидая неизбежного, как казалось, момента, когда Соума сдастся, когда появится младший ученик с указанием, когда станет ясно, что это абсурдное заточение всего лишь блеф. Мастер был мудр. Мастер знал его. Он наверняка понимал, что изоляция, даже с редким присутствием каравана целителей и прислуги, — худшее из возможных наказаний. Он так не поступит.       Когда догорела вторая палочка, принесли еду. В дверь сунули поднос с рисом, маринованными овощами и чашкой теплого чая. Ясуо долго гипнотизировал его взглядом, прежде чем притронуться и начать есть, не потому, что он не был голоден всё это время, а потому, что обыденность самого этого жеста казалась ему оскорблением.       Огонёк третьей палочки принёс вопросы. Целительница — она назвала себя Сато, хотя он не спрашивал, — села за небольшой столик напротив и начала спрашивать. Как он спит? Болит ли у него голова? Испытывал ли он когда-нибудь проблемы со зрением, головокружение, необъяснимую боль? Он отвечал хмыканьем и молчанием, пока она сама не прекратила свою пытку.       Спустя еще одну палочку ему вручили чашку с коричневой жидкостью, пахнущей горькими корнями и мёдом.       — Пей, — сказали ему.       Ясуо отказался. Сато оставила её на столике у скамьи и ушла, на этот раз на совсем. Чашка так и стояла, остывая, крошечный памятник собственной тщетности.       Палочек не осталось, и тогда появился стражник — так он назвался. Молодой альфа, едва ли старше юнца, стоял у двери с клинком на плясе и выражением нервной решимости. Ясуо посмотрел на него прямо всего один раз, оценив слишком крепкую хватку на рукояти, чуть дрожащую позу, то, как он избегал встречаться с ним взглядом. Ясуо мог бы пробить его едва окрепшую плоть как бумажную ширму и сбежать. Они оба это знали.       И всё же он остался.       Он остался, потому что альтернатива заключалась в правоте Соумы. Доказательстве того, что Ясуо был таким же неуправляемым, таким же опасным, таким же ненадёжным, каким его считали другие.       Он остался, потому что какая-то маленькая, упрямая часть его всё ещё хотела верить, что это было ошибкой, что Соума вот-вот войдёт и скажет: «Довольно, ты усвоил урок, возвращайся».       Он остался, потому что ему больше некуда было идти.       В пустое время между сумерками и полной темнотой, Ясуо лежал на узкой скамейке, спрятав глаза за локтем. Сато не возвращалась. «Стражник» неподвижно стоял за дверью. Холодная чашка с лекарством стояла нетронутой на столе.       — «Мастер мудр», — вновь подумал Ясуо, эти слова повторялись мантрой в его голове. — «Как он мог прийти к такому решению?»       Он просил — умолял — не оставлять его в тишине. И Соума послушал, изменил наказание, позволив Ясуо изнурить себя физическим трудом. И теперь… это. Иная тишина, куда хуже первой. Не одиночество, а общество незнакомцев, которые смотрели на него, как на заразного зверя. Не пустота, а тяжесть невысказанных вопросов и нежелательного присутствия.       — Ты просил его спасти тебя от тишины, — прошептал Голос, мягко и с любопытством. — Поэтому он дал тебе людей. Людей, которые никогда не поймут. Людей, которые никогда не увидят. Так лучше?       Ясуо тихо зарычал и сильнее вжал лицо в сгиб локтя, пытаясь выдавить эту мысль, прежде чем она успеет пустить корни.       Тьма за веками расцвела красками. Широкие мазки, резкие и мутные — кровь, которую он представлял себе на этих искалеченных лицах, полосы багрового цвета, стекавшие с кожи не/знакомцев. А под красным — фигура. Йонэ. В доспехах, с клинками на поясе, с тем выражением лица, которое Ясуо не мог назвать и не мог забыть.       Его передёрнуло.       — «Я не хочу этого видеть,» — сказал он себе. — «Я не хочу это повторять. Я не хочу знать, что это значит».       Но образ остался, отпечатался в глубине его век, и вместе с ним возник вопрос, от которого Ясуо убегал весь день:       — «Что я буду делать, если он уйдёт?»       Если Йонэ пойдёт на войну. Если Йонэ будет стоять в строю солдат, обнажив клинки, с раздражающе спокойным и решительным лицом. Если Йонэ встретит наступление ноксианцев без Ясуо рядом. Если Йонэ падёт — если его доспехи будут пробиты, его клинки сломаны, если этот аромат зелёного чая и чернил исчезнет навсегда…       Мысль прервалась. Дыхание Ясуо запнулось. На долгий, ужасный миг в мире не осталось ничего, кроме очертаний этой страшной (не)возможности. Затем Голос заговорил снова, нежно, влюблённо.       — Ты знаешь, что бы ты сделал.       Свободная рука невольно скользнула к предплечью. Пальцы вновь нащупали линии старых шрамов, перебирая их, как нити бус.       — Ты всегда знал.       Он не ответил. Он просто лежал в сгущающейся темноте и ждал.

      Три дня.

      Так, к своему изумлению, Ясуо провел три дня. Стены словно дышали вместе с ним, сжимаясь и расширяясь в ритме лёгких. Сато приходила и уходила. Стражники менялись по сменам. Еда появлялась и исчезала. Холодную чашку с лекарством каждое утро заменяли свежей, а затем и каждый вечер, не упуская возможности молчаливо обвинить его в том, что он к ним не прикасался.

      Три дня фантазий.

      Ясуо продолжал видеть все это за закрытыми глазами, эту неумолимую череду ужасов. Ноксианские знамена, возвышающиеся над древними залами Пласидиума. Медленное, неизбежное шествие по террасированным холмам Навори. Деревня, ее узкие улочки, заполняющиеся закованными в железо чужаками. Додзё, живое дерево, расходящееся трещинами под вражескими сапогами. Ученики — те самые мальчишки, которые смотрели на него с презрением, — падали один за другим.       И Йонэ. Йонэ отбивает удар дубины, его клинки сверкают в болезненном свете битвы.

Йонэ держит линию, заведомо, предсказуемо обречённую.

Йонэ окружен, в одиночестве, его запах тонет в меди и дыму.

Йонэ падает, его взгляд находит Ясуо, и он без слов спрашивает: Где же ты был?

      На третью ночь это стало невыносимо.       Тело Ясуо двинулось прежде, чем его разум успел обдумать последствия. В один момент он был в постели, в следующий — у двери, его кулаки стучали по дереву, грозя снести её с основания. Звук был неприлично громким в тихом лазарете.       — Эй! — его голос был чужим, израненным днями молчания. — Эй! Выпустите меня!       Тишина. Затем с другой стороны раздался голос стражника — молодой, усталый, безразличный.       — Что случилось? Так сильно приспичило после несвежей рыбы?       Случилось. Что-то случилось. Всё было не так. Всё всегда было не так.       — Выпусти меня, — Ясуо прижался лбом к двери, не разжимая кулаков. — Мне нужно… увидеть. Знать, что происходит там, снаружи.       — Тебе нужно сохранять горизонтальное положение и расслабить… кхм… ся. Приказ твоего мастера.       — Я расслаблялся три дня! — ложь жгла ему язык. Он даже мускула на лице не расслабил, — Пожалуйста… выпусти меня. Я не буду создавать проблем, клянусь. Мне нужно… — слова путались. Что ему нужно? Увидеть Йонэ? Встать между ним и врагом? Умереть вместо него?       С другой стороны — тишина, даже договорить не попросил. Ясуо попробовал другой подход.       — …Я сделаю так, чтобы это стоило твоих усилий, слышишь? Чего бы ты ни захотел. Монеты, благосклонность, обучение — я лучше всех, кого ты когда-либо видел. Сам ветер служит мне! Я смогу сделать из тебя настоящего воина и… и… Просто… просто открой дверь. Подумай.       — Я подумал. Ответ по-прежнему «нет».       Кулаки снова ударили по двери, древесина застонала. Ясуо отступил назад, тяжело дыша, затем, тише, почти умоляюще продолжил:       — Хотя бы расскажи мне: что там происходит? Деревня цела? Уже призвали наших солдат?       Долгая пауза. Когда стражник заговорил, в его голосе появилось что-то новое — что-то, возможно, насмешливое, а может, и искреннее.       — Да всё как прежде. Мир не остановится только потому, что ты заперт в этой комнате, понимаешь? Не останавливался до твоего прихода. Не остановится и после твоего ухода.       Слова сели как-то особенно тяжело.       Мир не остановится без тебя.       Первым порывом Ясуо было согласиться, поддержать иронию, знакомо и комфортно зарыться в брошенную в него грязь. Конечно, мир не остановится. Он вращался без него почти двадцать зим.       Но согласие испарилось почти мгновенно, превратившись во что-то жгучее, крамольное.       Нет.       Стражник был неправ. Или невежественен. Или и то, и другое. Что-то случилось. Что-то происходило прямо сейчас, за этими стенами, за этой комнатой, и они скрывали от него. Ясуо чувствовал это — копоть в воздухе, шевеление в тишине, напряжение, не имеющее никакого отношения к его собственному состоянию.

Они что-то скрывают. Ты это знаешь. Ты всегда чувствовал, когда что-то не так. Доверься себе.

      Ясуо прижал ухо к двери, напрягая слух, чтобы расслышать что-то кроме дыхания стражника. Незнакомые звуки? Шаги? Барабаны?       — Что-то случилось, — сказал он вслух. — Я чувствую это. Скажи мне правду.       Стражник вздохнул.       — Ничего не случилось. Иди обратно в свою постель.       — Ты лжёшь.       — Нет.       — Лжёшь, — голос Ясуо понизился. — Деревня, война… Пласидиум? Он уже пал? Они идут на Навори? Скажите мне!       Ладони Ясуо плотно прижались к двери, словно он мог пройти сквозь неё одной лишь силой мысли. Его дыхание стало тяжелым. Видения вернулись, теперь более чёткие, более настойчивые — ноксианцы на улицах, парные клинки, поднятые в тщетной защите, старый клён, пылающий огнём.       — Если с ним что-нибудь случится, — прошептал Ясуо себе под нос, — если они причинят ему вред, пока я здесь, пока я давлюсь этими бесполезными зельями и считаю заусеницы в древесине…       Он замолчал, угроза была слишком масштабной, чтобы выразить её словами. Что он сделает? Что сможет сделать?       Стражник ничего не сказал. Снаружи ночь затаила дыхание, и едва она опустила свои чернила на мир, Ясуо сиганул в окно.       Комната лазарета находилась не так высоко над землей, а рама была достаточно крупной. Он приметил это в первый же день и отложил как крайний вариант, ожидая подходящего момента. И вот он наступил. Сато ушла в свои покои ещё засветло. Стражник у двери был молодым, напыщенным, слишком убежденным в том, что одного его присутствия достаточно, чтобы удержать ветер взаперти.       Ноги Ясуо коснулись земли. Три дня заточения сделали его диким от потребности, но не притупили его инстинкты. В деревне стояла тишина. Не мирная тишина спящего народа, а что-то напряженное, настороженное, предшествующее катастрофе.       Он знал наизусть дорогу к своему прошлому жилищу, ещё лучше — дорогу к крылу Йонэ. Каждую тропинку, каждый поворот, каждую своевольную ветку в полу, которая могла выдать неосторожный шаг. Старый дом высился впереди, его знакомый силуэт остался неизменным на фоне звездного неба.       Йонэ все еще жил здесь. Он был слишком верен своим привычкам, и, наверняка, так ничего и не изменил в своей комнате. Он придерживался своего расписания с точностью до удара сердца, вставал в одно и то же время, тренировался в одно и то же время, спал как статуя всю ночь, неподвижно, почти пугающе спокойно. Ясуо знал это, потому что слишком часто наблюдал за ним в ночи.       Всего лишь взгляд, сказал он себе. Просто убедиться, что он здесь. Что он в безопасности. А потом уйти.       Коридоры были тихими, пустыми. Здесь больше никто не жил — Йонэ всегда предпочитал уединение, а его слава омеги, прошедшего обучение воина, превращала его в настоящую аномалию. Слишком уважаемую, чтобы подвергать сомнению, слишком непохожую на других, чтобы бездумно жить подле. Такое положение дел его устраивало. Теперь это устраивало и Ясуо.       Он прокрался сквозь темноту, считая скрипы. Третья доска от угла. Та, что возле ниши. Место, где стена неровно срослась с полом. И вот он здесь. Перед дверью Йонэ.       Ясуо замер.       За дверью — тишина. Обычная тишина, такая, какая царит глубоко ночью в приличных спальнях. Рука зависла над деревом, слегка дрожа.       Как объяснить, что он здесь?       Вопрос был разумным. Если Йонэ изменил привычке и не спит — если он медитирует, читает или просто лежит без сна в темноте — что скажет Ясуо? Я сбежал из лазарета, куда заточил меня мой хозяин, потому что я слишком боялся твоей смерти? Мне нужно было увидеть тебя своими глазами, потому что голос в моей голове говорил, что что-то не так? У меня нет права быть здесь, но я всё равно пришёл, потому что никогда не мог держаться от тебя подальше?       Глупо. Всё это глупо.       — А у тебя вообще есть право навещать его? Он выбросил тебя из жизни. Он сказал, что ваши пути расходятся. Он не приходил к тебе ни разу за три дня. Он ведь даже не знает, где ты сейчас должен быть, да? Ему всё равно.       Вопросы точно порезы, тонкие и болезненные. Знал ли Йонэ, что Ясуо был заперт? Кто-нибудь ему сказал? Лежал ли он по ночам в своей постели, гадая, как его брат, или он просто… смирился? Стёр ли он Ясуо из пейзажа своих мыслей так же легко, как сворачивают законченный свиток?       Довольно, сказал себе Ясуо. Остановись.       Дверь открылась.       Сначала он увидел футон — аккуратно застеленный, с гладкими, нетронутыми одеялами. Взгляд скользнул в сторону, рассматривая знакомые детали: низкий стол с разложенными кистями, полка со свитками, пустая стойка, где хранились доспехи.       Всё было так чисто, так тщательно упорядочено, так идеально в стиле Йонэ — и Йонэ там не было.             Ясуо стоял у открытой двери и чувствовал, как мир переворачивается. Ушел? Он ушёл? Не спал, не медитировал в темноте, не читал при тусклом фонаре. Просто… исчез.       Он шагнул внутрь. Комната казалась неправильной — не потревоженной, не оскверненной, а… ожидающей. Как будто её хозяин вышел на мгновение и вот-вот вернётся. Но Ясуо знал Йонэ. Йонэ не оставлял ничего на волю случая. Если его не было здесь в это время, значит, на то была причина.       Возможно, он пошёл справить нужду, предположил Голос, рассудительный и спокойный. Возможно, он пренебрег своим распорядком ради дополнительной тренировки. Возможно, он перебрался в другую комнату на ночь.       Но нет. Его вещи были здесь. Сложены. Прибраны. Ждали.       Ясуо медленно обернулся, рассматривая каждую деталь, ища хоть какую-то подсказку, хоть какое-то объяснение.       Ничего. Ничего, кроме этого ужасного, первозданного порядка. Порядка комнаты, обитатель которой ушёл и, возможно, не вернётся.       Ясуо с силой удержал себя на ногах.       Он ушёл.       Он ушёл, и никто тебе не сказал. Он ушёл, а ты сидел в этом лазарете, ничего не пил, ничего не говорил, был никем, пока он…       Ясуо прикрыл дверь. Он стоял в темной, пустой комнате Йонэ и чувствовал, как тишина подступает со всех сторон.

      Я могу подождать.

      Мысль была иррациональной, иступлённой. Чего подождать? Возвращения Йонэ, куда бы он ни ушёл? Возвращения мира, всего и вся на круги своя?       

      Я могу подождать. Он может вернуться. Он может…

      Ясуо окружили призраки тысячи совместных мгновений, и впервые с момента разговора в бурю он почувствовал то нечто за пределами отчаяния, ярости и жестокого утешения Голоса. Ясуо почувствовал себя одиноким. По-настоящему, безвозвратно одиноким.       Он просидел на кровати Йонэ до самого рассвета.       Тьма неспешно переливалась в белый цвет, затем белый — в бледно-золотой, а Ясуо всё сидел без движения, приковав взгляд к двери.       Йонэ не возвращался.       И наконец, словно под заклинанием, он поднялся. Тело двигалось без указаний, неся его обратно по коридорам, по которым он пробирался в темноте.       Когда произошла утренняя смена караула, новый стражник — еще моложе предыдущих, с открытым, любопытным лицом — заглянул в небольшую щель и увидел Ясуо, без сна сидящего на краю скамьи. Юноша вошёл и оглянулся по сторонам, словно выискивая какой-либо подвох.       — Не спал? — спросил он. — Или рано встал?       Ясуо не ответил. Покрасневшие глаза сфокусировались на лице стражника. Совсем мальчик, едва ли больше пятнадцати зим, ещё неясно, бета или альфа, светящийся той неловкостью, которая присуща человеку, ещё не научившемуся скрывать свои мысли. Его форма была немного великовата в плечах, хватка на оружии была слабой и неуклюжей.       Ясуо заговорил, игнорируя вопрос. Голос был ровным, лишенным всего, что делало его принадлежащим альфе.       — Ты знаешь Йонэ?       Юноша моргнул, услышав внезапный вопрос. Затем, неожиданно, усмехнулся.       — Йонэ? Твой брат? Прошлый ученик мастера Соумы? Конечно. Кто вас двоих не знает, — он улыбнулся шире, не видя бездны, на краю которой танцевал. — А что Йонэ?       — Где. Где Йонэ?       Стражник переступил с ноги на ногу, точно осознав, что находится один на один с человеком, который три дня назад просто взял и обнажил клинок на людях. Человеком, которого решили держать взаперти. За дверьми которого поставили караул.       — Я… Он… Он ушёл воевать. Прошлой ночью. Их отряд должен был отправиться вчера днем, но что-то случилось — я не знаю что, — и они ушли раньше. До наступления сумерек. Я видел, как они седлали коней. Он был в первых рядах.       Ясуо не двигался. Казалось, не дышал.       Он отправился воевать.       Он ушел.       Он не попрощался.       Голос зевнул в глубине сознания. Он не говорил. Его присутствия было достаточно — терпеливый свидетель необратимой истины.       Стражник сделал шаг назад.       — Э-э… ​​т- вы в порядке? Мне позвать госпожу Сато? Или…       Ясуо опустил взгляд. Шрамы. Мозоли. Руки, которые не участвовали в битве. Руки, которые держали лишь холодную чашку с лекарством, пока его брат шёл навстречу смерти.       — Нет, — сказал он. Слово было тихим, почти робким. — Никого не зови.       Юноша помедлил. Затем, точно по инстинкту, выскользнул за дверь и запер её.       Лазарет превратился в лимб. Время поплыло. Прошло два дня. Возможно, три. Ясуо перестал считать, не хотел, только сидел на скамейке и ковырял свежие шрамы — от ножа, из леса, ночей, когда Голос был единственной компанией, которую он мог выносить. Короткие ногти нащупывали края полузаживших порезов и методично отслаивали подсохшие корочки. Хотелось растянуть раны, вытянуть тонкие вены наружу. Не чтобы истечь кровью в светлых скорбных стенах, а чтобы боль привязала его к чему-то реальному.       Самоедством он занимался меньше, чем думалось: в очередной ничем не примечательный день дверь распахнулась, и вошёл Соума.       Ясуо прижал руки к бёдрам, скрывая шрамы. Его спина выпрямилась, дисциплина взяла верх даже сейчас. Но выражение, застывшее на лице после известия о Йонэ, было тем, что он не мог перебить даже самой старательной игрой.       Соума нарочно медленно пересёк комнату, выхватывая взглядом и нетронутую еду, и лекарства, и оголённые предплечья Ясуо.       — Как дела? — спросил он, остановившись в шаге от скамьи.       Ясуо пристально глянул в знакомое, наверное, уже родное обветренное лицо, встречая глаза, которые десятилетиями видели, как ученики приходили и уходили. Глаза, которые смотрели на Ясуо с терпением, с любопытством, с чем-то, что, возможно, было привязанностью.       Первым его желанием было обвинить. Закричать. Спросить, почему его держали здесь, взаперти, пока Йонэ шел на бойню? Знал ли об этом Соума? Был ли это план с самого начала — разлучить их, позволить идеальному сыну отправиться на войну, а несовершенного оставить гнить? Он с трудом оттащил себя от края этой пропасти.       — Кто вас защищал, мастер? — спросил Ясуо лишенным интонации голосом. — Кто стоял у вашей двери? Кто прикрывал вашу спину?.. Кто охраняет учителя, пока одни его ученики идут на войну, а другие…       Соума не повёл и бровью.       — В моей школе есть много способных воинов. А у деревни есть укрепления. Я не беззащитен.       Ответ был спокойным, разумным. Этого должно было быть достаточно. Но что-то в нём — лёгкость, уверенность, намёк на то, что отсутствие Ясуо ничего не изменило, — словно осколок льда вонзилось в грудь.       Конечно, подумал он. Конечно, у них есть и другие. Но зачем тогда ему нужен этот незавершённый клинок, когда есть столько идеально закалённых мечей?       Голос развернул мысль, томный и довольный. Впервые он вылез в присутствие мастера.       — Ты заменяем. Ты всегда был заменяем. Роскошь, а не необходимость.       Ясуо отвёл взгляд, уставившись на стену, на заученные ряды полок, на что угодно, только не на уверенное лицо Соумы.       — Понимаю, — тихо сказал он. Слово было пустым, лишь заглушкой реальных мыслей. Но было то, о чём молчать не получалось. — Йонэ ушёл.       Выражение Соумы не изменилось, но он не ответил сразу. Пауза была небольшой, и Ясуо её уловил. Запомнил.       — Конечно, Йонэ ушёл. Он славный мечник. Один из лучших, кого я тренировал. И он отправился исполнять свой долг, как и многие другие.       — Он же… — Ясуо прикусил просившееся слово, сглотнул и попытался снова. — Он — Йонэ. Как вы могли позволить ему… как кто-либо мог позволить ему…       Соума слегка склонил голову. Любопытный, почти птичий жест.       — Позволить ему? Он воин, Ясуо. Способный и полностью обученный. Йонэ сделал свой собственный выбор.       — Но он… — проклятое слово застряло в горле. Ясуо не мог назвать то, что делало Йонэ другим, уязвимым… неправильным для битвы. Потому что назвать это означало признать, что это имеет значение. Все его заявления о бессмысленности динамики, о том, что личная сила превосходит биологию, о том, что Йонэ — это Йонэ, и этого достаточно, — всё превратится в ложь.       Голос Соумы был вкрадчивым, почти нежным.       — Кто он, Ясуо?       Ясуо молчал.       — Омега? Разве это то, что заботит тебя? Твой брат, твой идеальный, сильный, способный брат — омега, и поэтому ему нельзя позволять сражаться?       — Это не…       — Разве нет? — Соума наклонился ближе, сложив руки за спиной, его взгляд стал непривычно жестоким. — Разве ты не говорил мне снова и снова, что вторичный пол бессмысленнен? Что сила есть сила, независимо от динамики? Что Йонэ — твой равный, твой лучший… твоё всё, и ничто из этого не имеет отношения к тому, альфа он, омега или бета?       Ясуо впился ногтями в бёдра. Раны на запястьях тянули, жгли. Он почти не замечал.       — И теперь, — продолжил Соума, его голос всё ещё был мягким, — теперь, когда он отправился на войну, — теперь, когда он сделал именно то, что сделал бы любой честный муж, — ты сидишь здесь и задыхаешься от слова «омега», как будто это всё меняет. Как будто это делает его хрупким. Как будто это означает, что его следовало бы запереть, пока другие сражаются и умирают вместо него… Так поступили бы остальные. И ты согласен с ними? Что омега не может сражаться? Не может защищать? Не может умереть за свою Родину с честью, как и любой альфа?.. Или ты просто не можешь вынести мысли о том, что он в опасности, и биология — единственное оправдание твоему ужасу?       Ужас. Отличное слово, подумал Ясуо. Он был в ужасе, но хотел всё отрицать. Он хотел кричать, что дело не в их отношениях, а в самом Йонэ.       Но отрицания не вышло. Потому что Соума был прав. Как всегда.       — Лицемер, — прошептал Голос, и на этот раз Ясуо не мог возразить.       — Вы правы, — сказал он, не зная, к кому именно обращается. — Вы правы, и мне ужасно. Мне ужасно не нравится, что вы правы. Но я всего лишь хочу…       Ясуо не смог закончить. Потому что то, чего он хотел, было невозможным. Он хотел мир, где Йонэ никогда не был бы в опасности, где они всегда могли бы быть рядом, где война просто… прекратилась бы. Где Голос затих. Где шрамы зажили. Где буря наконец-то, наконец-то обрела бы покой.       Соума долго смотрел на него, словно читая его нелепые, детские мысли. Затем, медленно, протянул руку и положил на плечо Ясуо. Тяжесть была знакомой, успокаивающей… ему не хватало её всё это время.       — Твой брат на войне, — утвердил он. — Как и многие другие. Так пусть однажды и ты будешь там. Но не сейчас. Не так. Ты должен решить, во что на самом деле веришь, что думаешь. О нём. О себе. О голосах в твоей голове и шрамах на твоей коже. Пока ты не узнаешь этого — по-настоящему не узнаешь, — ты будешь представлять опасность для всех, прежде всего для себя самого.       Соума убрал руку, хотя Ясуо и хотелось любой ценой задержать это прикосновение, и отступил назад.       — Я прикажу принести еду. Еду, что получше той, какой тебя кормили. Ты поешь. Ты поспишь. Ты позволишь целителю обработать раны на твоих запястьях, — его взгляд упал вниз. Он видел всё, ничего из этого не осуждая. — И когда ты будешь готов серьёзно поговорить, я буду здесь.       Прежде чем открыть дверь и уйти, мастер остановился и, не поворачивая головы в сторону Ясуо, добавил:       — Он может вернуться, знаешь ли. Воины иногда так делают. И если он вернётся, кого ты ему покажешь? Себя, такого? Брата, который всю войну жалел себя и ковырял кожу в тёмной комнате? Подумай об этом.

***

       Четыре ночи оставалось до момента, который ознаменует ровно луну с ухода Йонэ. Ясуо знал это с той же уверенностью, с какой знал количество трещин в потолке лазарета. Он считал каждый, вычеркивая на страницах своего сознания, как зарубки в тюремном счете. Двадцать шесть дней. Двадцать шесть ночей. Двадцать шесть рассветов, когда он просыпался в одной и той же пустоте, с одним и тем же бесконечным ожиданием.       Двадцать шесть дней, и ни одной хорошей новости.       Он слышал их обрывками — от стражников, забывавших говорить тише, из бормотания целительницы, от самого ветра, несущего на себе отголоски войны. Зверства Ноксуса. Предательства на каждом шагу. Деревни сожжены, их защитники истреблены, их омеги обесчещены. Река крови стремительно текла по Исконным Землям, затопляя священные рощи.       Воины Ионии потерпят поражение.       Ясуо понял это из тихих рассказов о проигранных битвах, отданных территориях, о героях, которые не вернутся. Он слышал это в паузах между словами, во взглядах, которыми все обменивались, думая, что он не смотрит. Война шла плохо. Безжалостная эффективность империи не считалась с сопротивлением разрозненных земель, которые слишком долго знали мир. Личные конфликты, старые обиды, неспособность объединиться — все играло Ноксусу на руку.       — «Если бы только они выпустили меня», — подумал Ясуо, уже не в первый раз. — «Если бы только они открыли эту клетку и указали мне на врага. Я мог бы…»       Но мысль всегда замирала на этом месте. Мог бы что? Изменить ситуацию? Переломить ход событий? Он целые луны доказывал, что даже себя контролировать не может, что его ярость с одинаковой вероятностью может обернуться против и союзников, и врагов, что буря внутри него не подчиняется никаким командам.       И всё же…       Прошло достаточно времени с тех безумных тренировок в лесу. Зажило достаточно шрамов. Он зализывал раны и усваивал уроки. Голос всё ещё шептал, но Ясуо научился иногда не слушать его. И кроме того… разве опасность, о которой так сурово говорил Соума, не полезна для битвы? Разве убивать врагов — не первоцель?       Если бы только он мог поговорить с ним. Если бы только он мог объяснить, что готов… Но договориться с Соумой означало покинуть деревню, а покинуть деревню означало оставить учителя на произвол судьбы. Деревня пустела, бойцы покидали её. Скоро некому будет стоять между Соумой и наступлением ноксианцев. И если Ясуо выступит и последует за братом на войну, кто защитит старика?       Два противоположных желания бесконечно кружили в его голове, хищная и одомашненная птицы.

— Ясуо.

      Он запнулся о порог, оглянулся. Куда он шёл? Перед ним тянулся коридор школы, знакомые бумажные ширмы, мягкий послеполуденный свет. Младшие ученики расступались перед ним, словно вода перед камнем. Они наблюдали за ним. Осуждали его. Ясуо уже переступал этот порог много зим назад, мальчиком, полный ярости и надежды. Теперь он переступил его снова, мужчиной, полным вопросов.       — Ясуо!       Стук дерева о дерево вернул ему память. Соума стоял рядом с ним, держа в руке трость — новая пугающая вещь, которую мастер стал носить с собой постоянно в последнее время. Лицо старика чуть раскраснелось от напряжения, усердия или чего-то, что могло быть гневом.       — Не дайте боги мне снова гадать, что происходит в твоей дурной голове. Какая задача занимает твои мысли, что ты не можешь и шага сделать?       Ясуо моргнул.       — Прошу прощения, мастер, — слова были пустыми. Рефлекс.       Соума что-то пробормотал себе под нос, слишком тихо, чтобы расслышать, и пошел дальше. Ясуо пристроился рядом. Шаги стали нарочно медленнее, глаза старика то и дело находили его, изучая взглядом, который было трудно понять.       — «Хочет ли он что-то сказать?» — подумал Ясуо. — «Или он не хочет видеть меня?»       Перегрядки Соумы стали длиннее, задумчивее. Его хватка на трости то усиливалась, то ослабевала, — нервная привычка, которой Ясуо никогда раньше в нем не замечал.       Наконец, он заговорил.       — Есть новости, — его голос был тщательно выверен и нейтрален. — Прибрежные рощи. Они отвоеваны.       Разум Ясуо, натренированный на тактику неделями пассивного сбора информации, мгновенно включился. Прибрежные рощи. Стратегическое значение. Возможно, линии снабжения или коридор для дальнейшего продвижения. Если ионийским войскам удалось отвоевать их, это могло бы изменить ход событий, открыть новые возможности для…       — Воины из нашей деревни были частью сил, отразивших ноксианскую атаку, — продолжал голос Соумы, всё ещё нейтральный, всё ещё осторожный. — Несколько ионийских отрядов действовали сообща. Они одержали победу.       Слова догнали размышления Ясуо. Тело продолжило движение само по себе, голова настроилась на один-единственный сигнал.       Отряд из их деревни.       Йонэ.       Это должна была быть радость. Облегчение. Благодарность за то, что его брат жив. Но прежде чем эти чувства успели сформироваться, обрели цвет и вес, Соума продолжил.       — Мертвых больше, чем живых. Победа стоила дорого. Ужасно дорого.       Он не выглядел торжествующим. Не было искорки гордости, не было удовлетворения. Лишь решимость человека, который понимал, что победа в этой войне означает такое же поражение, просто менее катастрофичное, чем у врага.       Ясуо остановился посреди коридора. Соума остановился на два шага впереди. Его лицо было пугающе серьезным, морщины вокруг глаз казались глубже.       — Войска… — сухо, словно против своей воли, сказал Соума, — …то, что от них осталось, вернутся через несколько дней. Чтобы отдохнуть. Чтобы залечить раны. А потом снова отправятся в бой.       Он сделал паузу, точно давая осмыслить услышанное.       — Не будет времени для должного траура. Не будет времени, чтобы пересчитать павших, как того требует традиция. Война не останавливается на ритуалы, мы не можем и подавно. И… независимо от исхода, — продолжил мастер, его голос стал жестче, — независимо от того, что ты увидишь, что услышишь, что почувствуешь, когда выжившие пройдут через ворота деревни, — ты сохранишь самообладание. Ты меня понял? Ты будешь помнить свой долг. Ты будешь помнить свое место. В каком бы состоянии ни вернулся твой брат — целым или сломленным, раненым или здоровым, рад тебя видеть или… — он замолчал, оставив самое худшее недосказанным. — Ты не забудешь себя. Ты не вытащишь этот клинок. Ты не позволишь буре поглотить тебя. Не здесь. Не сейчас. Никогда… Ни пока я жив.       Ясуо замер, коридор медленно вращался вокруг него, тяжесть воли мастера тугими кандалами стягивала сердце.       — «Твоё» место? И что это? Лазарет? Край додзё, где тренируются дети? Место рядом с мастером, всегда на два шага позади? Великий Ясуо, всегда наблюдающий, никогда не действующий.       Его руки, опущенные вдоль тела, сжались в кулаки.       Соума долго смотрел на него, ждал ответа, кивка, неповиновения. И, не дождавшись ни слова, тихо окончил:       — Я не твой враг. Я пытаюсь спасти тебя от самого себя. Но я не могу сделать это в одиночку… Когда увидишь его — когда увидишь их всех, сломанных, истекающих кровью и несущих на своих плечах тяжесть войны, — ты должен будешь сделать верный выбор. …       Следующие дни были пыткой, не похожей ни на какие другие.       Ясуо спал плохо, если вообще спал. Его тело занимало узкий футон, но его мысли были в другом месте — носились по бесконечным коридорам возможностей. Его давно выпустили из лазарета, вернули покои, но свобода не ощущалась такой, какой была прежде. Четыре стены. Окно. Дверь, что открывалась в мир, в который ему не было позволено выйти.       Он ждал.       И пока он ждал, он представлял.       Каждый сценарий, каждая возможность, каждый оттенок воссоединения разыгрывались за его закрытыми глазами. Йонэ возвращается триумфально, невредимым, больше не смотря на Ясуо тем ужасным, отстранённым взглядом. Йонэ возвращается раненым, сломленным, нуждающимся в заботе, которую сможет обеспечить только Ясуо. Йонэ возвращается неизменным, всё ещё идущим по пути холода, всё ещё отказывающимся смотреть прямо. Йонэ возвращается и смотрит сквозь.

Йонэ не возвращается.

      Он пытался отбросить последнюю мысль, но она всегда догоняла, плясала тенью на краю каждого светлого видения.       Ясуо репетировал слова. Я рад, что ты в безопасности. Я скучал по тебе. Теперь я понимаю тебя. Прости. Я люблю тебя. Не уходи снова. Возьми меня с собой в следующий раз. Прости меня. Пожалуйста, просто посмотри на меня. Пожалуйста. Фразы путались и переплетались, ни одна из них не подходила, ни одна не могла донести всю тяжесть его чувств.       Голос наблюдал за всем этим с тихим весельем, ничего не предлагая. Он знал, как и Ясуо, что никакой подготовки не будет достаточно. Что когда настанет момент, все воображаемые сценарии растворятся, и у него останется лишь то огромное, болезненное чувство.       Они вернулись на четвёртую ночь.       Ясуо ворочался в постели, когда внезапный звук нарушил тишину. Голоса? Он поднял голову, прислушиваясь. Ещё один звук — выше. Плач? Смех? Он поднялся и в два шага оказался у окна. Холодный воздух лизнул его лоб.       Внизу одна фигура цеплялась за другую. Служанка-бета — он узнал её по фартуку и распущенным кудрявым волосам — обнимала молодого, едва знакомого ему мечника. Лицо мужчины было наполовину в тени, но лунный свет выделял белизну повязки, закрывающую один глаз, и массивную перевязь, поддерживающую левую руку.       Сердце, которое всё долгое ожидание билось ровным барабаном, вдруг замерло.       Вернулся?       Эта мысль была искрой в сухом труте.       Отряд?       Ясуо оттолкнулся от окна, дверь распахнулась, и он оказался в коридоре, босой и полураздетый.       Куда идти? Бежать к мастеру? К тому воину во дворе? Поднять шум, найти всех, кто может что-то знать, потребовать ответов, найти…       Найти Йонэ.       Да. Найти Йонэ. Как давно они вернулись? Шли вместе или раздельно? Йонэ пошёл сразу в свою комнату или сперва с докладом к старейшинам или… к кому-то еще? Какому-нибудь альфе, ожидающему в темноте, кому-то, кто имеет право держать его в своих руках?       Вопросы закручивались по спирали. Ясуо не чувствовал себя так с той самой ночи. Ночи, когда буря сломила его, когда он представлял себе, как убьёт себя или уничтожит деревню, что угодно, лишь бы Йонэ увидел.       Это желание вернулось, поднимаясь, как паводковая вода. То же ужасное давление, тот же край. Но под ним что-то новое: знание, что Йонэ наконец здесь. Близко. Дышит тем же воздухом, идёт по тем же тропам, снова существует в том же мире спустя луну отсутствия.       Ясуо не помнил поворотов, коридоров, скрипа дерева. В один момент бежал вслепую по территории двора, а в следующий — стоял здесь, перед дверью, которую когда-то открыл, и увидел лишь пустоту.       — «Если тебя там нет», — подумал он, и эта мысль не имела конца, потому что не было реальности, в которой бы Йонэ не существовал. — «Если тебя там нет, я…»       Ясуо распахнул дверь.       Футон не был пуст. Знакомая фигура, отвернувшись, лежала на боку под покрывалом. Ясуо застыл в дверях, чувствуя клокотание эмоций в груди.       Страх — что это был сон, что фигура растворится, что он все это выдумал.       Тревога — что скажет Йонэ? Кем он стал? Повернется ли он и посмотрит на Ясуо с той же отстраненностью?       Восторг — он жив, он вернулся, он здесь, он здесь, он здесь…       И гнев. Пылающий, неуправляемый гнев, изливающийся из плохо исследованной глубины, где ужас, любовь и чувство покинутости варились вместе целую луну.       — Ты просто взял и ушел!       Слова вырвались из него рычанием. Фигура на кровати слегка пошевелилась, но не показала лица. Страшная мысль вспыхнула, тут же умерев: а Йонэ ли это?       — Ты не сказал ни слова! Ты просто… исчез на этой проклятой войне и вернулся, прокравшись как вор в ночи! Как ты мог?!       Голос жалко дрогнул. Глаза почти свирепо метались по комнате, выслеживая каждую мелочь — сброшенные доспехи, мятые и оцарапанные вражеским железом; знакомые, и так ненавистные катаны, аккуратно — это просто смешно — лежавшие рядом с кроватью. И Йонэ. Йонэ был здесь.       Взгляд Ясуо жадно прошёлся по его силуэту. Бледные руки, сжимающие тело. Поднятые к груди колени. Кривизна осанки, распущенные в беспорядке тёмные волосы. Он сделал шаг вперед, движимый чем-то более сильным, чем воля. Его собственное тело начало казаться больше обычного, тяжелее, ощутимее — словно комната уменьшила свои размеры в два раза.       Еще шаг, и невидимые тиски сжали горло, задавив просившуюся наружу злость.       Йонэ выглядел… маленьким. Таким беспомощным и кротким, каким Ясуо не мог его себе представить даже в самых жестоких фантазиях. Не сломленный, не больной. Хрупкий. Никогда Йонэ, ни за что Йонэ… и вот он здесь, такой. Лежит, молчит и… пахнет… Ясуо нахмурился.       Запах ударил сильнее неверия, накрыл волной, и вместо того, чтобы отшатнуться от него, Ясуо подался вперед. Дыхание перехватило лишь на мгновение и только для того, чтобы он смог вдохнуть еще глубже. Зелёный чай обожгло кипятком, и ошпаренные листья раскрылись благородной сладостью. Клён разбух, налился липким соком и буйно расцвёл в нектар, от которого язык в жажде потянулся к нёбу. Тонкие, как лепестки, слои, острые и медово-пряные, распустились в лёгких и поднялись к горлу, заливая рот слюной.       По желудку — и ниже — разлилось тепло. Тело отреагировало прежде, чем получило команду. В глубине мысли поднялось влечение, желание приблизиться и…       — Брат…? — его голос прозвучал чуждо, странно. Он снова сглотнул. — Ты ранен? Что… что это за запах?       Ясуо застыл в двух шагах от футона, зажатый между желанием прикоснуться, проверить, нет ли ран, обнять — и чем-то ещё. Чем-то, от чего его кожа горела, а пульс бил так, что все пережитые прежде эмоции меркли. Его руки сжимались и разжимались по бокам, борясь с порывом, который он до конца не понимал.       Наконец, ответ. Медленно, словно это небольшое движение стоило ему сил, Йонэ повернулся к нему и… зарычал. Тихо и болезненно, как подбитый зверь.       Предупреждение? Йонэ… прогонял его вот так? Продолжал держать на расстоянии, даже не будучи способным говорить? Или это просто потому, что Ясуо ворвался в комнату без стука, без разрешения, без тех любезностей, которые ему так нравились?       Запах становился всё гуще, захлестывая чувства и обостряя мысли. С каждым вдохом голова кружилась всё сильнее. Ясуо замер, погружённый в смятение и незнакомое, неназванное ощущение. Затем в пару шагов пересёк комнату и упал на колени перед футоном, словно его притянули за привязь. Желание дотронуться, проверить, приласкать покалывало в непослушных руках.       А если ранен…

А если чужак тронул его…

      В груди заскребло что-то тёмное и собственническое, не имеющее ничего общего с ненавистью к империи. Он позволил руке коснуться чужого лба. Влажного. Пугающе горячего.       Болеет? Поэтому такой изнеможённый? …Поэтому так пахнет?..       Но болезнь не могла пахнуть так хорошо. Не могла залезть под кожу и не могла вызвать голод.       — Йонэ? — голос не слушался. — Как ты?.. Поговори со мной.       Ясуо наклонился ближе. Он не заметил этого, но внезапно расстояние между ними сократилось, и он смог разглядеть отдельные пряди волос и тёмные ресницы, прилипшие к его покрасневшим щекам.       Йонэ двинулся, но не к прикосновению, а в сторону, словно это Ясуо обжёг его. Рвано дёрнулся, увернулся от руки и вжался в стену… точно увидел перед собой врага. Точно Ясуо мог причинить ему вред.       И опять этот звук. Полувздох, полурык. Как Йонэ мог издать такое? Как мог смотреть на Ясуо так? Ни в ту холодную ночь, ни в самые тёмные моменты детства он не видел своего брата таким.       — Уходи, — слово сдавленное, задушенное, а затем… — Уходи сейчас же, Ясуо… Сколько можно тебя просить?!       Его голос сорвался. Ясуо зажмурился — слышать крик Йонэ было физически больно. Он мог звучать зло, холодно, разочарованно, мог молчать — что угодно, но только не кричать.       Нет. Единственная чёткая мысль. Это неправильно. Всё это неправильно.       Ни в одном из сценариев в голове Ясуо Йонэ не был таким. Он никогда не представлял серые глаза расширившимися от ужаса. Никогда не представлял его съёжившимся от страха. Никогда не представлял своего брата — своего идеального, сильного, неприкасаемого брата — прижавшимся к стене и умоляющим его уйти. Всё увиденное страшно не соответствовало знакомой реальности и… стоявшему в комнате запаху.       Разве мог Йонэ звучать так испуганно и при этом так невероятно, до невозможности восхитительно пахнуть?       Противоречие грызло где-то глубоко в затылке. Его бросало то в жар, то в холод. Пот стекал по рукам, груди, вискам. Рубаха прилипала к коже, промокла, а он даже не заметил. Когда это случилось? Когда его тело начало плавиться?       Что со мной не так?       Вопрос был едва различим, заглушен стуком собственного сердца и жаром, исходящим от Йонэ.       Йонэ

Йонэ

Йонэ      

      Взор Ясуо сузился до фигуры брата, и вид его, такого совершенно… уничтоженного, должен был смягчить что-то внутри. Но вместо этого разжег незнакомый огонь.       Исправить.       Он должен исправить — ситуацию, Йонэ, всё. Физическую боль он мог понять. Рану он мог залечить. Но это? Дрожь, ужас, робость? Кто-то виновен. Кто-то коснулся его брата, сломал что-то внутри него, и Ясуо найдет их и…       — Уйди.       Голос Йонэ теперь был едва слышен, гневливость исчезла.       — Неужели ты не можешь хоть раз в жизни просто сделать то, что тебе говорят?       Слова дошли до Ясуо, и жар, который поглощал его, смятение, отчаянная спираль желания и непонимания — всё это внезапно кристаллизовалось, а затем испарилось. Трепет, живший в обители Голоса, исчез. Ему больше не было ни жарко, ни холодно. Пришла ясность.       Он должен быть сильнее.       Он уже сильнее.       Йонэ нужна была помощь, и он не мог признать это — не мог даже увидеть, зажатый в ловушке кошмара, никак не связанного с войной. Он просил оставить себя здесь, наедине с демонами, поселившимися в его разуме, луны неопределенности, после тайных побегов из заточения, после подсчета каждого дня…       — Нет. Ты не смеешь приказывать мне уйти, как какому-то чужаку, — Ясуо не узнал собственный голос.       Он двинулся ближе, так, что его колени коснулись края футона. Йонэ упрямо продолжал прятать лицо в ладонях, скрывая себя и правду о том, что чувствовал. Ясуо жаждал отвести его руки, рассмотреть каждую эмоцию, увидеть истинное выражение под ужасом и отчаянием.       — Ты ушёл, не сказав ни слова, — его голос теперь был удивительно ровным. — Ты вернулся и спрятался в темноте. Я почти луну гадал, не валяешься ли ты мёртвым где-нибудь в канаве, и сейчас. ты говоришь мне уйти?       Йонэ был совсем близко. Достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от тела, достаточно близко, чтобы утонуть в этом невозможном запахе.       — Я никуда не уйду, — эти слова были клятвой, высеченной из чего-то более глубокого, чем страх потерять. — Ты можешь ненавидеть меня за это позже. Но я не оставлю тебя вот так.       Йонэ, казалось, шевельнулся, услышав его слова — едва заметное движение, наклон тела в сторону. Сердце Ясуо пропустило удар. Он узнал этот жест, видел его тысячу раз — прелюдия к отступлению. Подбирание конечностей, напряжение мышц, готовность вскочить, сбежать и похоронить всё пережитое за стенами, которые Ясуо никогда не больше не сможет пробить.       Он убежит. Снова исчезнет. Будет переживать всё это в одиночку, взвалит всё на свои плечи, потому что так и не научился позволять кому-либо нести хоть что-то за него.       Эта мысль стала искрой. Искра разгорелась в пламя. И прежде чем Ясуо успел осознать, что делает, его тело само пришло в движение.       Один рывок. Больше ничего не потребовалось. Руки обхватили Йонэ — притянули к себе, прижали к груди, крепко-крепко заперли в своём объятии. Движение было резковатым, почти грубым. Йонэ выдохнул — звук показался испуганным, болезненным… ранен? — а затем начал вырываться. Его тело извивалось в хватке Ясуо, руки пытались разжать сдавившие его предплечья. Слабо. Слишком слабо. Осознание кольнуло. Ясуо ожидал борьбы, был готов к тому, что придётся сражаться за то, чтобы удержать брата рядом. Но сопротивление Йонэ было лишь призраком того, каким должно быть.       Была ли тому причиной сила Ясуо — некий… прилив, к которому он прежде никогда не обращался? Или же Йонэ настолько ослаб? Был опустошен войной, ранами и тем ужасом — чем бы он ни являлся, — что вселил этот страх в его глаза?       Всё равно. Ясуо знал лишь одно: нельзя его отпустить.       Он действовал уверенно, ловко пресекая любые попытки Йонэ вывернуться, разворачивал его обратно, держал руки, устраиваясь удобнее. Управлять телом брата было просто — оно казалось легким, пугающе лёгким, словно луна войны высосала из него все жизненные соки. Ясуо усадил его между своих ног, прижался и надёжно обнял.       Вот так. В безопасности. Теперь он никуда не денется. И никто его не тронет.       Грудь Ясуо тяжело вздымалась, касаясь его спины; сердце колотилось так сильно, что Ясуо был уверен: тот чувствовал каждый удар. Руки его сомкнулись вокруг торса Йонэ, намертво удерживая на месте. Поза была интимной — куда более интимной, чем всё, что они делили с самого детства, — но Ясуо не мог сейчас думать об условностях. Дело было не в приличиях. Дело было в сохранности.       Никто не причинит ему вреда. Никто не прикоснется к нему. Никто другой не вдохнет этот запах.       Мысль пришла сама собой, а вместе с ней и осознание.       Запах был всепоглощающим — таким близким, таким концентрированным. Нос Ясуо едва не касался его плеча, его шеи, того изгиба, где прямо под кожей залегали пахучие железы. Вблизи раскрылись новые — чужие — оттенки. Сажа. Сталь. Едкий привкус дыма, крови и чего-то обожженного. Война словно въелась в Йонэ, зацепилась за кожу, одежду… волосы. Она сплелась со знакомыми нотами и смешалась в нечто новое, жуткое и невозможно притягательное. Нос Ясуо повёл выше, не слушаясь, зарылся в распущенные волосы. Влажные, скользкие, грязные. Невероятно. Йонэ — тот, кто мылся дважды в день, кто редко позволял даже волоску выбиться из прически… вопиющая неправильность, но Ясуо не мог остановиться. Он вдыхал, заталкивая насыщенный запах всё глубже в легкие, и мир превратился в одно-единственное ощущение: тело брата, прижатое к его собственному, жар, исходящий от них обоих, и эта невыносимая близость.       Нос его скользнул по затылку, затем ниже, по изгибу шеи. Его губы… касались ли они кожи? Он не мог понять, не мог думать — мог лишь дышать. Каждый нюанс. Слой за слоем.       Йонэ перестал сопротивляться. Тело его замерло в объятиях Ясуо, лишь слегка дрожа, но больше не пытаясь вырваться. Рычание стихло. Отчаяние сменилось чем-то иным — быть может, изнеможением, или же той безвольной покорностью, с которой сдается загнанное существо, пробежавшее до предела своих сил и наконец нашедшее убежище. Ясуо прижал его крепче, глубже зарылся лицом и в темноте за закрытыми веками дал безмолвный обет:

Я всё исправлю. Я исправлю тебя. Я не знаю как, но я это сделаю.

      Запах наполнял его, тёк по горлу, словно мед, растворившийся в тёплом чае. Тёк всё ниже, заливая грудь, живот, сгущаясь в незнакомое ощущение где-то в самой глубине нутра. Стягивал. Скручивал. Жег — не неприятно, но всепоглощающе отвлекающе.       Ясуо нахмурился, прижимаясь щекой к липкой коже Йонэ. Это чувство нарушало мудрёный процесс, отрывало от кропотливого анализа запаха, от потребности понять, что же произошло. Он зажмурил глаза — словно это могло помочь, — и продолжил упрямее. Кончик его носа скользнул по пространству за ухом Йонэ, по изгибу, где челюсть переходила в шею. По нежной, уязвимой ложбинке. Каждое новое место источало очередной слой истории, записанной феромонами, телом и страхом.       Образы.       Они возникали сами, мелькая за закрытыми веками, словно сцены из знакомого кошмара. Битва. Еще одна битва. Лязг стали, крики умирающих, звук клинков, вонзающихся в плоть. Йонэ в окружении — не ноксианцев, но некоего присутствия. Давление тел, тяжесть запахов. Чужаки. Товарищи. Союзники, так и оставшиеся незнакомцами: в одно мгновение они сражались рядом, а в следующее — исчезали.       И сам Йонэ. Одинокий даже в толпе. Всегда одинокий.       Один-единственный…       Следующее слово оформилось в сознании Ясуо прежде, чем он успел это остановить.

Омега.

      Оно сжалось под ребрами — железным обручем, сдавливающим легкие. Защекотало на самой грани сознания, требуя признания. Ясуо никогда не спрашивал о течках. Никогда не задумывался о том, что они значили для его брата, как могли повлиять на него, какими могли быть. Он кое-что знал — лишь поверхностные вещи, то, что каждый юнец рано или поздно узнает из неосторожного шепота или украдкой брошенных признаний. Но он никогда не чувствовал этого. Никогда не постигал всем своим существом — костями, кровью, тем спазмом, что сводил живот.       И сейчас…       По крайней мере часть состояния Йонэ была последствием течки. Течки, пережитой в полном одиночестве. Течки, которую приходилось терпеть в окружении чужаков, в отсутствии утешения, что дарит родня или…       или пара.       Мысль провернулась холодным клинком. Ясуо поспешил оттолкнуть её прочь, похоронить под толщей отрицания и правил. Он не был… не мог быть… тем самым. Он был братом. Его защитником. Его семьей. И никем иным.       Но его телу было глубоко безразлично на подобные разграничения. Оно отзывалось на этот запах с неистовостью, что граничила с благоговением. Жар, разливающийся в животе, опустился ниже. Легкое томление переросло в притяжение, а затем — в непреложное требование. И Ясуо, затерявшийся во тьме за сомкнутыми веками, уже не знал: пытается ли он спасти своего брата или же заявить на него свои права.       Быть может, и то, и другое. Быть может — ни то, ни другое. А быть может, теперь уже не было никакой разницы.       Сквозь пелену сознания пробилась мысль: как же ужасно, как отвратительно это состояние. Неважно — гон это или течка, суть одна: утрата контроля, уязвимость, то, как собственное тело предаёт разум. Ясуо хорошо помнил, как впервые ощутил подобное во время своего первого гона — ту жуткую смесь желания и стыда. Но то, что сейчас… намного хуже. Ведь это был Йонэ. Йонэ, который превыше всего ценил самообладание. Йонэ, который скорее умер бы, чем позволил кому-нибудь увидеть себя слабым, беспомощным, оказавшимся во власти собственного тела.

А как давно это началось?

      Вопрос вклинился в ворох мыслей и разбудил тревогу. В дороге, во время конного перехода? В лагере, без возможности уединиться, в окружении солдат и трупов? Или прямо на поле боя, когда рядом теснились одни лишь альфы, собственные товарищи и враги, чьи запахи налипли на него вместе с кровью и дымом? И все они чуяли его, ощущали его состояние, точно зная, что происходит с его телом в самый неподходящий момент…       Ясуо стало дурно от одной лишь мысли об этом.       Как они смотрели на него? Как ощущали его? Как они…       Мысль оборвалась. Образы были слишком ужасными, слишком живыми. Йонэ в окружении; Йонэ уязвимый; Йонэ, отданный на милость чужаков по обе стороны войны, у которых не было причин защищать его.       — Это началось на обратном пути? — слова сорвались прежде, чем он успел их остановить; и его губы — когда же они успели так осмелеть? — коснулись кожи Йонэ, чуть ниже уха. Солёная. Вяжущая. — Течка… Она началось в дороге? Поэтому ты…       Он не смог закончить фразу. Слова путались, казались неуместными. Вероятно, говорить об этом было запрещено — называть вещи своими именами, признавать, что происходило между ними, озвучивать то, что наполняло воздух. Но ощущение кожи Йонэ на губах, тёплой, мягкой, принадлежащей ему так, как ничто и никогда прежде, пленило. Раньше ему никогда не хотелось попробовать брата на вкус. Никогда не хотелось ощутить его ближе, чем позволяет объятие; никогда он не помышлял о том, чтобы переступить черту, которая должна была оставаться непреодолимой. Ещё вчера эта мысль привела бы его в ужас, но теперь пути к отступлению не было.       Ясуо облизнул губы. Затем — медленно, на пробу, прижал зубы к сухожилию на шее. Нежно. Осторожно. Не укус — пока нет. Лишь нажим, едва уловимый намек на то, что инстинкты, вопя, требовали совершить. Он замер на мгновение, ощущая трепет пульса, и тут же, извиняясь, провёл языком по месту, которого только что коснулись клыки.       Йонэ стиснул зубы:       — Нет.       — Значит позже… когда ты уже был здесь один, — Ясуо почти выдохнул эти слова. Хорошо. Хорошо, что всё началось только сейчас, здесь, в безопасности родной комнаты. Это означало, что никто не видел. Никто не чувствовал. Что ему не придется никого выслеживать и убивать. Пока нет.       Его рука, двигаясь без разрешения, скользнула с груди Йонэ на живот. Мышцы под ладонью перекатились — небольшое, вероятно, непроизвольное сокращение. Ясуо не понимал, почему так хотел коснуться его именно там, чего искал. Лишь чувствовал, как что-то внутри требует: надавить, ощутить взлёт и падение дыхания, прикрыть и защитить.       — А сейчас… сильнее? Чем когда я только вошёл.       — Да.       Язык, вычерчивавший узоры на шее, замер. Очевидно, всё это было взаимно — не только запах и состояние Йонэ влияли на Ясуо, но и наоборот. Ужасный, прекрасный механизм их тел, стремящийся к чему-то, чего ни один из них не желал. Осознание должно было причинить боль. Но Ясуо почувствовал лишь нечто теплое, почти приятное. Потребность обнять сильнее и сберечь.       Что ощущал Йонэ, глядя на Ясуо? Видел ли он своего брата, или что-то другое? Безликого альфу, потенциальную угрозу, хищника, которого следует бояться?       Эта мысль погрузила во тьму.       — Кто-нибудь из альф… в походе…?       — Нет.       Ответ Йонэ был мгновенным. Его запах не изменился — ни всплеска страха, ни горького оттенка воспоминаний. Только та же опьяняющая сладость, окрасившаяся на миг чем-то темным.       — Хорошо.       Ясуо довольно вздохнул и наклонился ниже, ведя носом дальше, по изгибу позвоночника. Ткань была тонкой, мягкой от многолетней носки, и сквозь неё он чувствовал каждый позвонок, каждое подрагивание, каждый поверхностный вдох.       — Тебе больно? — продолжил Ясуо почти шёпотом. Слова теперь давались легче, что-то улеглось в нём — не совсем в спокойствии, скорее, в сосредоточенной неподвижности. — Когда… это происходит?       Йонэ дернулся под ним — странное, словно судорожное движение бёдер, а может, Ясуо показалось.       — Нет, — слово дрогнуло на его губах, прозвучало тоньше, выше, неправильнее.       — Лжец, — Ясуо произнес это спокойно, без обвинений, и вернулся к волосам. Правда была написана в каждом вздохе, в каждом содрогании. Он не злился на Йонэ за то, что тот скрывал её — он понимал его лучше, чем, вероятно, тот предполагал. Стыд, желание прятаться, притворяться, быть в порядке, пока всё рушилось. Хотя бы в этом, если уж ничего другое их не объединяло, они были братьями. — Ты снова дрожишь. В прошлый раз я думал, что это злость.       Он хотел спросить. Хотел узнать, что происходит в прекрасном разуме Йонэ, какие воспоминания замерли за этими дикими глазами, какие страхи сжимают его грудь. Но он знал своего брата. Йонэ не будет говорить. Йонэ будет стискивать зубы, терпеть и притворяться, что ему ничего ни от кого не нужно, уж тем более от Ясуо. Стены были слишком высоки, раны слишком свежи.       Что ж, пусть будет так.       — Скажи мне, что тебе нужно, — голос Ясуо теперь звучал тише, почти робко. Эта перемена удивила его самого. Руки, которые обвивали Йонэ как железные оковы, ослабли. — Просто скажи мне. Я найду. Я сделаю.       Он говорил всерьёз. Если Йонэ попросит луну, Ясуо найдёт способ сорвать её с неба. Если Йонэ попросит крови, Ясуо прольёт её. Если Йонэ попросит заткнуться, Ясуо проглотит язык и никогда не заговорит.       Но Йонэ не отвечал. Тишина осела над ними, словно пар над горячим чаем. Ясуо ждал, гадая: обдумывает ли брат свои потребности или собирается больше не говорить с ним? Он знал молчание Йонэ. Изучал его всю жизнь, каталогизировал каждое значение. Йонэ всегда был крепостью — стены внутри стен, тишина внутри тишины. Ясуо всю жизнь бросался на эти стены, но то, что происходило сейчас, отличалось. Не отказ, не холод, а что-то страшно близкое к неспособности.       Еще пара ударов сердца, и голова Йонэ склонилась. Волосы ниспали, пряча его лицо за занавесом тёмного шёлка, позвоночник выгнулся, и Ясуо, сам того не замечая, с охотой приспособился к новому положению. Так удобнее — держать, защищать, быть надёжной тёплой шкурой. Грудь широко легла на спину, бёдра обхватили бёдра, плечи раскинулись над плечами. Отсутствие ответа породило новые вопросы:       — Нужна вода?.. Еда? Когда ты последний раз ел?.. Холодно? Я разведу огонь. Жарко? Я могу призвать ветер.       Большой палец поглаживал живот через тонкую ткань рубахи, легко, бережно, боясь причинить дискомфорт. Поэтому ли или нет, тело Йонэ натужилось в его руках, плечи ушли вперёд, согнули корпус, словно сворачивая в защитный кокон. Вдохи участились и замерли — пугающее мгновение тишины, будто дыхание остановилось вовсе, — прежде чем возобновить сбивчивый ритм. Ясуо прислушался, вдохнул. Тот же запах — чай и клён, сажа и сталь, — но что-то усилилось в самой глубине, вызрело. Чай перекипел, кленовый сироп засахарился, налип на горло и пазухи, и снова заставил сглотнуть сладковатую слюну, защекотавшую под челюстью. Мимолётное, но слепяще острое желание пронеслось по нему: вонзить зубы в припухшую железу под кожей, вкусить то, что так притягательно пахло, завладеть тем, что предлагалось. Ясуо задавил его, но оно, умирая, пробежало ознобом по позвоночнику и затихло внизу живота.       Перемена была особой, общей. Ясуо нерешительно сместил вес, уложив подбородок на плечо Йонэ. Щека прижалась к щеке, он почувствовал дыхание брата, теплое и дрожащее, и заглянул за грудину. Колени Йонэ были подтянуты, бедра прижаты друг к другу, полы рубахи распахнуты. И под тонкой, натянутой тканью ночного белья, неоспоримо — возбуждение.       Увиденное не стало откровением. Ясуо чувствовал это в запахе, ощущал в напряжении тела, слышал в сбитом дыхании. Жар — желание; потребность — влечение. Он знал, но, созерцая, всё равно пришёл в трепет.       Под рёбра поднялась жалость, густая и удушающая. Йонэ был заперт в теле, которое предало его, страдал от того, чего не заслуживал, один, всегда один, лишённый голоса и воли. А под жалостью — стыд. Обжигающий, покалывающий. Он не должен был видеть своего брата таким, чувствовать, так крепко обнимать его в момент, пока…       Ясуо увёл взгляд прочь, не зная, что делать, не зная, что правильно. Его руки расслабились, а затем снова напряглись.       — Прости, — прошептал он, не понимая, за какую из сотен ошибок извиняется. — Прости. Я не хотел… я не пытаюсь…       Он остановился. Слова были бесполезны. Всё было бесполезно.       Напряжение в Йонэ росло. Казалось, еще немного, и он сложится пополам. Его позвоночник согнулся дугой, и Ясуо сомкнул руки крепче, чувствуя, как по телу брата прокатывается мелкая дрожь. Собственный пульс частил: в горле, в висках, в ямочке запястья — там, где рука прижималась к груди Йонэ.       Это было волнующе. И это было ужасно.       Та странная, ясная уверенность, что охватила его, когда он решил остаться, никуда не делась. Ясуо был готов держать Йонэ всю ночь. Несколько дней, если потребуется. Он не отдаст своего брата никому — ни целителю, ни слуге, ни какому-нибудь безликому альфе, уверенному, что тот понимает, что происходит. Он не уйдёт, даже если Йонэ придёт в себя и погонит его, даже если им придётся драться.       Йонэ резко выдохнул и задышал иначе, тяжелее. Какое-то непонятное пограничное состояние было пройдено, течка усилилась. Ясуо чувствовал её в запахе, сменившим весь воздух в комнате, в температуре кожи, в том, как чужое тело, казалось, горело на его груди.       Йонэ вяло змеился в его объятиях — не пытаясь вырваться, давно нет, а слово меняя положение, приспосабливаясь. Его бедра двигались, ноги сжимались, затем расслаблялись, затем снова сжимались. И Ясуо только и мог, что не думать и льнуть сильнее.       Он почувствовал, как это пришло, прежде чем понял. В один момент Йонэ замер, мышцы живота напряглись под ладонью Ясуо, и тело налилось в жёсткую дугу. В другой — из его горла вырвался полузадушенный звук, разбившийся в частые поверхностные вдохи, он содрогнулся, сильнее выгнул позвоночник, приподнял бедра и обмяк. Напряжение резко покинуло его, и если бы не руки Ясуо, Йонэ бы упал ничком.       Комната стала такой тесной и душной. Ясуо не заметил этого сразу, озабоченный состоянием Йонэ, но он чувствовал себя опьяненным. Не саке, не любой другой дрянью, а запахом. Воздух расцвел, превратился в мёд. Сладкий, насыщенный и невероятно сложный, он наполнил каждый уголок маленькой комнаты, легкие Ясуо, его горло, его кровь. Совершенно заваренный чай. Клен в полном цвету. Камень, нагретый солнцем после летнего дождя.       Он вдохнул. И еще раз. Пальцы вцепились в Йонэ, без сознания осевшего в его объятии, притянули ближе. Время растворилось, в запахе и тепле, в переживании момента, который Ясуо никогда и ни за что не суждено было увидеть. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем медленно, неохотно, он выплыл из этого тумана.       Сначала Ясуо осознал свои руки, судорогой сведённые вокруг торса брата, то, как объятия из утешения превратились в собственническую хватку. Затем Йонэ — безвольного, отяжелевшего, дышащего поверхностно, но ровно.       Слишком крепко, заметил он. Ты держишь его слишком крепко.        Но отпустить было всё равно что умереть. Мысли сменяли друг друга, каждая ужаснее предыдущей.

Ты обнимал его, пока он страдал от течки.

Ты вдыхал его, словно он был воздухом.

Ты держал его в руках, когда он…

      Лицо Ясуо залилось краской, горя от затылка до кончиков ушей. Отвращение перекрутило желудок. Ему хотелось вылезти из собственной кожи, смыть с себя воспоминания о реакции собственного тела, о том, как долго его руки лежали на нём, о том, что он думал, чувствовал и чего желал.       Животное.       Это слово принадлежало не Голосу, а ему самому. Ясуо закрыл глаза. Задышал спокойнее. Заставил пальцы разжаться один за другим.       — «Уложи его», — говорил он себе. — «Накрой его. Устрой поудобнее. Потом можешь развалиться на части».       Осторожно — так осторожно, словно Йонэ был сделан из выдувного стекла, — Ясуо наклонился вперед, укладывая его на футон. Руки дрожали, но слушались. Простыни спутались под ними, и, уложив брата, он почувствовал сырость. Лицо загорелось еще сильнее.       — «Не думай об этом. Не думай о том, почему они мокрые. Это тебя не касается».       Он закрыл глаза, сжал губы, медленно перегоняя воздух через нос в попытке сохранить спокойствие. Перенести его куда-нибудь? В свою комнату? Найти новое бельё?       Вопросы строились в ряд, каждый из них приводил лишь к новым сложностям и новым невозможностям. Он не мог нести Йонэ на руках по улице и коридорам в таком состоянии. Не мог объяснить стражнику или проходящему мимо студенту, почему его брат без сознания, мокрый и пахнет…       Нет. Нет, нет, нет.       Ясуо открыл глаза, сосредоточился на том, что мог сделать, а не на том, чего не смел. Он снял одеяло с изножья кровати и укутал им Йонэ, заправив за плечи, под ноги, надёжно обернув торс; коснулся лба — тёплый, но не горячий, — поправил волосы, убрав влажные пряди с лица. Пальцы задержались дольше, чем нужно, обводя изгиб брови, линию скулы.       Стой.       Ясуо отдернул руку, обнял себя, впиваясь ногтями в предплечья. Сжался, пытаясь занять меньше места в комнате, которая внезапно показалась одновременно слишком большой и слишком маленькой. Хотелось выть и драть на себе шкуру, пока стыд не найдёт выход. Но Йонэ все еще был здесь. Все еще был уязвим. Все еще нуждался в уходе.       Он поднял голову, оглядел бессознательное лицо брата — приоткрытые губы, темные ресницы, складка между бровями, которую не могла стереть даже усталость.       — «Я посижу с ним. Пока он не проснется. Пока он не скажет мне уйти. Пока он не придет в себя, и я…»       Ясуо не знал, что будет делать потом. Возможно, извинится. Сбежит. Больше никогда не посмотрим брату в глаза.       Сейчас хотелось лишь лечь рядом и накрыть собой, а не тонким одеялом. Но нет, никогда больше. Желание, дыхание, объятия, которые казались такими важными, такими правильными в тумане момента, теперь ощущались — были насилием. Теперь он ясно понимал это. Йонэ был уязвим, беззащитен, не способен дать согласие или отказаться. И Ясуо воспользовался этим. Не намеренно. Не со злым умыслом. Но он держал, когда следовало отпустить, глубоко дышал, когда следовало отвернуться, чего-то жаждал, когда следовало чувствовать лишь родственную озабоченность.       Ясуо чуть дрожал. Холод, или стыд, или остатки озноба — непонятно. Внимание болезненно обострилось. Каждый звук казался громче: треск гаснущего фонаря, тихое дыхание Йонэ, редкий скрип старого, оседающего дома. Каждая деталь комнаты врезалась в память: угол теней, заломы ткани футона, чёрные волосы на подушке.       Сколько дней длится течка? Столько же, сколько гон? Дольше? Ясуо не удосужился узнать за свои восемнадцать зим — отмахнулся от этого как от любой другой несущественной, малозначимой части правил. Теперь он проклинал собственное умышленное невежество. Как долго Йонэ будет находиться в этом состоянии, как долго ему придётся терпеть, прежде чем его тело освободит его? Впрочем, не так уж важно. Ясуо будет сидеть так, пока Йонэ не проснётся. Он обеспечит его всем необходимым — водой, едой, чистой одеждой, свежим постельным бельём. Он будет полезным, эффективным, необходимым. Инструментом, а не угрозой.       И когда тот проснётся, выйдет из этого ужасного состояния и вспомнит, что произошло, что Ясуо видел, что Ясуо сделал… Ясуо всё же уйдёт. Наверное, ускользнёт даже прежде, чем Йонэ откроет глаза, избавит его от вида своего лица, от живого напоминания о случившемся.       Так, в нескончаемом бдении, прошли два дня и три ночи.       Внешний мир смутно напоминал о себе — приглушенные шаги в коридоре, далекие голоса, меняющийся свет за бумажными ширмами. В дверь стучали, возможно, соратники, приятели или гонцы с вестями с войны. Люди шли за Йонэ, но встречали Ясуо. Он не объяснял причин, просто заполнял собой дверной проём и отгонял каждого непрошенного гостя одинаковыми короткими фразами.       Никто не возражал, не задавал вопросов. Возможно, дело было в выражении лица. Возможно, в запахе — его и комнаты. Возможно, им было достаточно всё равно, чтобы лезть и разбираться. Какова бы ни была причина, они уходили, и Ясуо возвращался в свой угол.       Его никто не искал.       Осознание всплыло в глухой серости второго утра, незваное и нежеланное. Ни гонца, ни стражника, ни раздраженного Соумы, требующего его немедленного возвращения. Неужели мастер бросил его? Списал со счетов? Просто… отпустил? Или же он даже не заметил отсутствия Ясуо, слишком поглощенный войной, приготовлениями, бесконечным потоком обязанностей, которые всегда были важнее одного несовершенного ученика? Эта мысль должна была задеть, зажечь искру прежнего неповиновения, отчаянной потребности быть замеченным и нужным. Ясуо ничего не чувствовал. Поводок, привязавший его к школе, долгу и учителю тянул прочь, Йонэ лежал беззащитный, и Ясуо не мог разорвать себя на части.       Он посидит еще. Совсем немного.       Ясуо устроился в дальнем углу, обняв колени, и наблюдал за единственным движением в тихой комнате: за тем, как размеренно поднималась и опускалась грудь Йонэ. Два долгих дня он размышлял о том, всегда ли так происходит. Так ли выглядит естественный ритм тела омеги? Тела Йонэ? Дрожь, лихорадка, потеря сознания? Или в этот раз что-то помешало — стресс, травма, яд, последствия видимых и невидимых ран? Если бы Ясуо был внимателен — если бы ему было достаточно важно узнать, — он, возможно, понимал бы, как помочь, чего ожидать, как долго это продлится.       Вместо этого он сидел в углу, смотрел и ждал, бессильный и пристыженный.       Вечером первого дня удалось переодеть Йонэ в чистую одежду. Было невыносимо смотреть на обнаженное тело брата, но Ясуо заставил себя. Не потому, что хотел — не хотел, яростно твердил он себе, — а потому, что ему нужно было убедиться. Свидетельства войны, он высматривал каждое с холодной сосредоточенностью: ссадины от ремней на запястьях, голенях, на острой линии ключицы; заживающая царапина на предплечье, обветренная кожа… фиолетово-жёлтые синяки на рёбрах, особенно пугающие своим видом и первой мыслью о том, что их оставил сам Ясуо в эту стыдную ночь. Но ни колотых ран, ни резаных, ничего, что нужно зашивать или лечить руками целителей.       — «Он цел. Что бы с ним ни случилось, как бы отвратительно я себя не вёл, его тело в порядке».       Ясуо обмыл его старательно, но быстро. Он видел последствия течки — возбуждение, не отпускающее его даже во сне, влагу, лихорадочный румянец, разлившийся по груди и лицу, — и заставлял себя смотреть, сосредоточиться на грязи битвы, синяках, царапинах, всём том, что мог понять. Его руки не задерживались дольше, чем нужно. Его взгляд не блуждал. А затем Ясуо отступал в свой угол и ненавидел себя за то, как заметил, что кожа брата мягкая, что его плечи ýже, чем помнилось, что его запах — даже разбавленный усталостью и мытьём — все ещё манил.       Йонэ, казалось, иногда просыпался. Его глаза открывались — тёмные и невидящие, — и он что-то бормотал. Слишком тихо, чтобы понять, возможно, имена, молитвы или проклятия.       К ночи второго дня случилась перемена. Лихорадка спала, жар утих, дыхание стало глубже. Запах, наполнявший комнату, это опьяняющее, сводящее с ума присутствие, ослаб. Ясуо с облегчением и ужасом понял, что он вот-вот придёт в себя, и на утро третьего дня уже не встречал вместе с ним рассвет. Когда дыхание Йонэ наконец-то пришло в ритм настоящего пробуждения — когда его ресницы начали трепетать, когда в его груди появился первый осознанный вдох — Ясуо поднялся. Бесшумно. Быстро. Его ноги донесли его до двери, рука открыла ее, и он, не оглядываясь, исчез в коридоре.       Собственная комната была пустой и холодной. Маленькое пространство, больше напоминающее склеп, чем убежище. Ясуо встал в центре, всё ещё ощущая запах брата на коже, в волосах, под ногтями. Голос зашевелился. Два дня и три ночи Он почти не беспокоил его — отдалённое присутствие, шёпот в тенях сознания, странно приглушённый, словно даже Он сам не знал, что и думать о ситуации. Но теперь, в тишине, Ясуо чувствовал, как Он пробуждается. Потягивается. Готовится заговорить.       Нет. Дай мне подышать.       Он не хотел иметь с Ним дела. Голос неизбежно исказит всё, вытащит наружу истины, которые Ясуо так тщательно скрывал, назовёт то, что нельзя было называть. Он возьмёт стыд, смятение и ужасное, жгучее желание и превратит их во что-то ещё более уродливое. Ясуо не мог этого вынести. Не сейчас, не здесь.

Похоже, после всего этого я уже никогда не смогу существовать как прежде.

      Мысль была тихой, почти мирной. Капитуляция.       Хотелось помыться. Смыть все следы последних трех дней, утонуть, поскрести кожу, стать кем-то другим. Руки тянулись к двери, к баням, к любой воде, которая смогла бы его очистить… Но едва колени коснулись холодного футона, а голова — подушки, Ясуо провалился в сон.       В голову ничего не приходило. Ни снов, ни кошмаров, ни голосов. Он закрыл глаза, открыл их точно в следующее же мгновение, и показалось, что он вовсе не спал. Ясуо поднялся, сев на поджатые ноги. Ни ощущения времени, ни ощущения пространства. Комната могла находиться где угодно и когда угодно. Он мог проспать утро или несколько дней.       Когда дверь открылась без стука, Ясуо не вздрогнул. Потребовалось недопустимо долгое время, чтобы узнать силуэт. Мастер Соума. Комната закружилась. Он вскочил на ноги и открыл рот, чтобы поприветствовать, извиниться за своё отсутствие, объяснить, но Соума поднял руку прежде, чем первое слово оформилось в звук.       — Я уже подумал, что ты достиг своей цели. Сбежал на войну. Наконец-то разорвал цепь, что удерживала тебя от встречи со смертью, которой ты так жаждешь. Это было бы глупо. Безрассудно. Но я бы понял… Вижу, я ошибся. Всё оказалось гораздо проще, — удар сердца, Ясуо опустил голову, не решаясь встретиться с ним взглядом. — Или, вероятно, в зависимости от того, как на это посмотреть, гораздо сложнее.       — Йонэ вернулся, — только и мог ответить Ясуо. Слова были безжизненными, пустыми, лишенными всего, что он чувствовал.       — Я слышал, — голос Соумы был таким же безжизненным. — И я чувствую.       Последовавшая за этим тишина была тяжелой, обвиняющей. Ясуо не нужно было спрашивать, что имел в виду мастер. Запах Йонэ преследовал его, впитался в кожу, он два дня мариновался в нём.       Соума шагнул ближе, протянув руку. Его тёплые пальцы нашли подбородок Ясуо, и он приподнял его — не резко, не пренебрежительно, но достаточно твердо, чтобы Ясуо не мог отвести взгляд.       Глаза мастера впились в его лицо, выискивая. Что именно, он не знал. Сожаление. Вину. Правду, скрывавшуюся за его недостаточным ответом.       — Скажи мне, Ясуо. Не совершил ли ты нечто непростительное? Нечто, о чём тебе придётся пожалеть?       Немедленный ответ был резким, отрицанием, порождённым скорее инстинктом, чем здравым смыслом.       — Нет! Конечно, нет. Я бы никогда…       Он остановился. Рука Соумы всё ещё лежала на его подбородке, всё ещё нежно, всё ещё ожидая.       Может быть, сделал, подумал Ясуо. Признание всплыло откуда-то из глубины, в которой он пытался спрятать свои чувства. Я был там. Я прикасался к нему. Я держал его, пока он…       Он вывернул подбородок из хватки Соумы, отвернув лицо, — непозволительный жест, — эти два дня лишили Ясуо рассудка. Его руки сжались в кулаки.       — Я был там. Оставался с ним, чтобы убедиться в его безопасности. Я приглядывал за ним, заботился, как за вернувшимся с битвы соратником и братом, — слово дрогнуло. — Это неправильно? Непростительно?       Соума долго смотрел на него, и Ясуо с тихим удивлением осознал, что способен вынести его взгляд. Он жаждал этого ответа, слов, способных объяснить ему, действительно ли всё так и никак иначе. Но мастер сделал шаг назад, его лицо стало нечитаемым, словно высеченным из того же камня, что и горы, окружавшие деревню.       — Посети бани, — наконец сказал он. — Вымойся как следует. Поспи. Когда будешь чистым и отдохнувшим, приходи ко мне. Нам есть о чём поговорить.       Соума повернулся, подошёл к двери и, прежде чем открыть её, докончил.       — Война не станет ждать, пока мы разрешим наши личные кризисы. Возвращение Йонэ ничего не изменило. Твой долг остался прежним. Что бы ни случилось в той комнате, что бы ты ни сделал или не сделал — отложи это в сторону. Здесь этому нет места.       Остаток дня Ясуо провел в банях.       Сначала горячая вода — обжигающая, почти невыносимая, пар поднимался густыми клубами, прилипал к коже и, казалось, только усиливал запах, вытягивая его из пор. Жар должен был успокоить, размять узлы в плечах, облегчить боль в костях, но вместо этого действовал против: разъедал плоть и вместе с тем возвращал воспоминания. Затем холодные горные воды. Мороз был чище, чем жар. Ясуо оставался там до тех пор, пока его губы не посинели, а пальцы не онемели. Когда вышел, солнце стояло низко стояло в небе.       Спустя время он обнаружил себя слоняющимся возле людных мест, делая вид, что рассматривает окрестности, поправляет рукав, что у него вообще есть причина там находиться. На самом же деле он подслушивал обрывки разговоров, новостей, пришедших за эти два дня.       Ничего хорошего, как оказалось. Но и ничего катастрофически плохого тоже.       Семьи тех, кто вернулся с войны, праздновали — скромно, тихо, как праздновали тогда, когда любая радость могла быть отнята прибытием следующего гонца. Ни торжества, ни триумфа, только вымученное облегчение от того, что кто-то вообще вернулся. Павших оплакивали ещё скромнее, их имена произносили шёпотом, их тела не были найдены и похоронены. Ритуалы оставили до тех пор, когда война позволит.       Вернулось меньше, чем ушло. Вернулся и Йонэ. Как хорошо, подумал Ясуо, и эта простота чуть не сломила его. Как хорошо, что он вернулся.       Он хотел знать, пришёл ли Йонэ в себя. Притронулся ли к воде и еде, которые оставил Ясуо, оделся он в чистую одежду, поднялся ли с футона и вернулся к своим обязанностям, как будто ничего не произошло. Он хотел знать, помнит ли Йонэ — и если помнит, то что думает. Что чувствует. Злится ли, благодарен ли или равнодушен.       Нет, твердо сказал себе Ясуо. Достаточно.       Его присутствия было достаточно для Йонэ. Более чем. У него не было права требовать большего. Не было права искать, проверять его, убеждаться, что всё в порядке. Самое доброе, что он мог сделать сейчас, — это держаться подальше.       У Ясуо есть свой долг в конце концов.       Он отвернулся от разговоров, от новостей, от шепота имен павших и живых. Ему предстояло ответить перед хозяином. Принять наказание, развязку этой мерзкой ситуации — какими бы они ни были.       Соума ждал в маленькой комнате рядом со своими покоями, той самой, где они пили чай, казалось, целую вечность назад. Он сидел за низким столом с разложенными свитками, кисть двигалась точными, неторопливыми мазками. Мастер не поднял глаз, когда Ясуо вошёл, склонив голову. Тот терпеливо ждал, и, когда Соума наконец заговорил, его голос был суровым, серьезным. Он не упомянул Йонэ, два дня отсутствия, вопрос о непростительности поступка. Вместо этого заговорил о войне. О меняющихся линиях фронта, наступлении ноксианцев, отчаянной обороне, которую ведут разрозненные силы Ионии. Он говорил о деревне — о истощающихся запасах, о нарастающем страхе, о школе, об учениках и о невыполнимой задаче подготовки следующего поколения, в то время как нынешнее истекает кровью на далеких полях сражений.       А затем, внезапно:       — Буря, — сказал Соума, не отрывая глаз от свитка. — Ты учился контролировать её. Направлять. Существовать рядом с ней, не будучи поглощенным ею. Скажи мне — есть ли прогресс? Или последние дни разрушили всё, над чем мы работали?       Вопрос оказался тяжелым.       Прогресс?       Ясуо не знал. Голос молчал, но это молчание ощущалось не столько как победа, сколько как затишье перед куда более ужасным бедствием.       — Я не знаю, — честно признался он. — Я стараюсь. Но не способен увидеть, достаточно ли.       Кисть Соумы замерла. На мгновение — всего на мгновение — его взгляд поднялся, встретившись со взглядом Ясуо.       — Старание, — сказал мастер, — это единственное, чего в тебе всегда было достаточно. Остальное — время, но время — это не то, чем мы располагаем. — он вернулся к своему свитку. Кисть снова двинулась, ровно и уверенно. — Садись. Нам многое нужно обсудить, а ночь коротка.       Ясуо опустился на пол и попытался сосредоточиться на войне, на долге, на чём угодно, только не на воспоминании о коже Йонэ под своими руками. …       Почти две луны Ясуо видел лишь Соуму. Дни полнились чередой обязанностей и новой информации. Он сидел за столом мастера, раскладывал свитки, делал заметки, приносил чай; во время совещаний бдел за спиной безмолвной тенью, впитывая стратегию и разведданные; допоздна стоял на коленях в покоях, слушая хриплый голос старика, что анализировал передвижения войск, линии снабжения, переменчивые ходы войны, которая казалась бесконечной.       Соума делился с ним всем. Детали сражений, прогнозы, письма разведчиков, пришедшие с фронта. Имена павших командиров, позиции наступающих ноксианских легионов, отчаянные мольбы о подкреплении…       Время от времени в голову закрадывалась крамольная мысль.       Неужели он хочет отправить меня в бой?       Эта возможность мерцала, как пламя свечи, яркое и манящее. Может быть, всё это было частью подготовки? Может быть, Соума наконец-то осознал, что место Ясуо не в этом тихом зале, а на передовой, где он сможет обрушить ветер на чужаков?       Но каждый раз эта мысль разбивалась. Его не отправят на войну. Ни за что. Мастер говорил об отправке подкреплений, о призыве резервистов, о подготовке всех способных альф и бет, живущих в деревне.       Всех, кроме Ясуо. Всех, в том числе Йонэ. Снова.       Новости пришли в обычный день, переданные тем же бесцветным тоном, что и все остальные донесения. Отряд отправлялся на рассвете. Подкрепление на южный фронт. Были перечислены имена, знакомые и незнакомые, и в конце — Йонэ.       Ясуо услышал имя и почувствовал… Нет, не ничего. Это было бы неправдой. Он что-то чувствовал, но это был не тот дикий, отчаянный ужас, что настиг его в первый раз. Не та слепая паника, которая заставила его сбежать из заточения и ворваться в комнату брата.       Конечно, Йонэ снова идёт.       Мысль была горькой, но в ней не было ничего удивительного. Йонэ был сильным, способным. Йонэ снискал славу в своем первом походе — Ясуо слышал шёпот, истории, рассказанные благоговейным тоном. Как он держал оборону, как его парные клинки вырезали ряды ноксианцев, словно коса пшеницу. Как солдаты под его командованием стали доверять ему, следовать за ним, верить, что пока Йонэ стоит, они не падут.       — «Моя кровь и плоть. Мой брат».       Ясуо представлял Йонэ на поле боя, сверкающие лезвия катан, как его тело движется в том точном, смертоносном танце, который он сам наблюдал сотню раз. Чужая кровь — ноксианская кровь — омывает его бледное лицо, руки, клинок. Образ был ярким, почти прекрасным, и что-то сжалось в груди Ясуо.       Но затем видение перевернулось, как всегда. Поле боя исчезло, сменившись тусклой комнатой, низким фонарем, фигурой Йонэ, свернувшейся на футоне. Нежный. Уязвимый. Доступный. Неспособный избавиться от объятий Ясуо.       Как это существо — это дрожащее, беспомощное существо — могло рвать на части ноксианских альф?       Люди — сложно. Йонэ — слишком сложно. Он был свирепым воином и хрупким омегой, братом, холодным отстраненным сейчас, но теплым и заботливым большую часть жизни. Удержать в уме обе истины одновременно было все равно что пытаться удержать воду.       Желание защитить и никогда не отпускать не угасло. Оно только росло, питаясь расстоянием, тишиной, знанием того, что Йонэ где-то там, сражается, истекает кровью, возможно, умирает.       А Ясуо сидел в укреплениях.       Несправедливость больше не жгла. Она душила. День за днем ​​хватка усиливалась. Он там, подумал Ясуо, глядя на свиток в своих руках. Он убивает и борется за жизнь, а я здесь. Я всегда был здесь. Я всегда буду здесь, в этой комнате, за этим столом, пока мир горит, а люди, которых я люблю…       Решение не пришло спонтанно. Оно не было ни ударом молнии, ни внезапным всплеском отчаянного вдохновения.       Много дней он слушал разговоры о том, что тяжелая битва грядёт на подходах к деревне, что слишком мало людей осталось, чтобы дать отпор. Исконная Земля полнилась слухами. Ноксус подготовил очередную уловку — неизвестное оружие, привезенное с далеких берегов. То, что сжигало. То, что отравляло. То, что убивало не в бою, а после, оставляя деревни опустошенными, урожай уничтоженным, а землю изуродованной и бесплодной.       — Они нуждаются в тебе, — промурлыкал Голос, пробуждаясь после долгих дней почти полного молчания. — Они всегда нуждались в тебе. Но ты был слишком слеп, слишком послушен, слишком напуган, чтобы видеть.       Ясуо слушал и впитывал. Позволял словам оседать в пустоте, где когда-то жило его терпение.       Он смотрел на Соуму, еще сильнее постаревшего за последние дни. Трость не покидала его рук, шаги стали медленнее, дыхание — короче. Тяжесть войны отразилась в каждой морщинке на его лице. И вместо того, чтобы привязать себя к хозяину, почувствовать знакомое натяжение поводка, что приковывал его к этой земле — Ясуо почувствовал стремление сжечь остальной мир.       Чтобы опередить тех, кто может ворваться в эти залы. Чтобы найти их прежде, чем они найдут деревню, прежде, чем они доберутся до покоев Соумы, прежде, чем они коснутся хотя бы волоска на голове мастера. Убить их всех, до последнего, пока от опасности не останется лишь пепел и воспоминания.       Эта идея крепла в последующие дни, обретая форму в темноте его разума. Он уже делал это раньше — ускользал в ночь, делал то, что нужно. Те разы оказались тщетными, детская истерика в лесу. Но теперь всё будет иначе. Теперь Ясуо останется незамеченным, и его деяние принесет плоды.       — «Одна ночь», — сказал он себе. — «Одна ночь, и я смогу все изменить».       Целый день Ясуо изучал черты лица Соумы. Вытянутую челюсть. Хмурый взгляд. То, как утопали в морщинах его глаза, когда приходила редкая хорошая новость. Он слушал голос учителя — хриплый, усталый, но чувствовал в нём решимость человека, отказывающегося сдаваться.       Ясуо искал что-нибудь. Слово, жест, взгляд, которые убедили бы его отказаться от решения. Что-нибудь, что подсказало бы ему: лучше остаться рядом с хозяином, довериться, поверить, что терпение будет вознаграждено.       Но Соума был просто… Соумой. Мрачный и угрюмый, да, но бодрый. Неизменный. Тот же человек, каким он был вчера, и позавчера, и луну назад.       — «Ничего с ним не случится за одну ночь без меня», — вновь подумал Ясуо. — «А если за эту ночь ноксианские войска доберутся до деревни — если они прорвутся через оборону, пока я сижу здесь, пью чай и делаю записи…»       Мысль не нуждалась в завершении. Её вывод был очевиден и ужасен.       Он готовился два дня. Точил одати — не потому, что тот был затуплен, а потому, что ритуал заточки сосредотачивал разум. Точильный камень двигался по лезвию длинными, размеренными движениями, каждый проход забирал с собой всё больше несовершенств и сомнений. Он готовил подвязки для доспехов, проверял ремни, регулировал посадку; наполнял флягу водой, сворачивал бинты в небольшой мешочек.       — Хорошо, — одобрил Голос. — Тщательно. Теперь ты думаешь как воин, а не как украшение.       Настал черёд доспехов.       Они были выкованы несколько зим назад специально для Ясуо, но он ни разу не надел их. Никогда не было повода. Никогда он не чувствовал себя достойным.       Синие. Матовые, почти цвет близкого к грозе неба. Серебряные узоры тянулись по пластинам наплечника и наручей — завихрения, напоминающие облака или, скорее, порывы ветра. Узор и цвет вторили ножнам клинка, точно они были созданы вместе.       Ясуо поднял доспехи с подставки. Вес был значительным, но не сковывающим. Он вращал их в руках, наблюдая, как свет фонаря играет на светлых узорах.       — «Излишества. Мне не нужны символы, узоры и рисунок, повторяющий рисунок на ножнах».       Но, несмотря на эту мысль, он был очарован. Доспехи были прекрасны так же, как и его оружие. Он провел пальцами по наплечнику, ощущая холодный лак, рельефные линии узоров.       Я надену это, решил он. Сегодня ночью.       Да, почти благоговейно прошептал Голос. Да. Сегодня ночью.       Поздно вечером Ясуо закончил приготовления. Он снял школьные одежды и аккуратно, возможно, даже слишком аккуратно, сложил на постели. Руки задержались на воротнике, рукавах, там, где под тканью бесчисленные дни тренировок и ожидания билось его сердце       Странное чувство встало в горле.       Это всего лишь одежда. Он наденет ее вновь, когда вернётся. Почему же тогда обращается с ней как человек, прощающийся с чем-то любимым?       — Сентиментальность, — заметил Голос, не без доброты. — Ты прощаешься с тем, кем был. Отпусти его. Он был слаб. Он ждал. Он повиновался. Теперь он тебе не нужен.       Ясуо поднял голову, стряхивая момент. Каждый удар сердца был на счету. Новая одежда лежала у изножья, ожидая. Ткань была почти такой же синей, как его доспехи — чуть ярче, теперь цвета чистого неба после утихшей бури, с похожими светлыми узорами, вьющимися по кромке. Он оделся быстро — плотная накидка с высоким воротом, хакама, сандалии, — перемотал руки от запястья до плеча, голени, примерил наручи и наколенники. Много одежды ни к чему. Брони — тоже. Наплечник на левой стороне — единственная массивная вещь, не считая одати в ножнах, привязанных к мягкому поясу. Ясуо поправил ремень на груди, проверил вес и укрылся чёрным плащом. Он чувствовал трансформацию — как одежда изменила его форму, его присутствие, ощущение того, кто он есть в этом мире.       Когда наступила ночь и погасли фонари, Ясуо прокрался в полупустую конюшню, полную запаха сена и дыхания спящих животных. Его конь — гнедой мерин, крепкий и обычно спокойный, — оживился при его приближении, шевеля ушами.       — Чш-ш, тихо, — пробормотал Ясуо, легко похлопав длинную морду. — Тише, это всего лишь я.       Сегодня он странно нервничал, топтал копытами по соломе.       — Я знаю, — прошептал Ясуо, прижимаясь лбом к теплой бархатной шее. — Я знаю. Прости. Сегодня никаких лакомств. Я не смог их взять.       Он погладил его нос, широкую щеку, место между глазами, где шерсть была мягче всего, и пообещал:       — Утром я накормлю тебя чем-нибудь вкусным. Овсом, может быть. Яблоком, если найду. Тебе просто нужно немного со мной прогуляться перед этим.       Ясуо умело оседлал его, кожа мягко заскрипела, металлические детали щелкнули в замках. Когда все было надежно закреплено, он вывел коня в безлунную ночь.       Деревня спала. Окна были темными, улицы пустыми. Никто не видел, как Ясуо проходил мимо задними дворами. Никто не слышал мягкого цоканья копыт по утрамбованной земле. На окраине, откуда тропа вела в темные объятия леса, Ясуо остановился. Оглянулся.       — «Увижу ли я снова эти крыши?» — подумал он.       — А это имеет значение? — ответил Голос.       Ясуо отвернулся, устроился удобнее в седле и, уложив одати на бедро, подтолкнул коня вперед. Лес поглотил их обоих.       Он знал точно, где разразится битва. Не только потому, что слушал каждое слово, произнесённое Соумой, но и потому, что позволил себе небывалую дерзость — шпионил, воспользовавшись мимолетным отвлечением мастера. В одном из распечатанных писем, занимавших стол, взгляд выцепил координаты, расположение войск, примерное время наступления. И теперь он будет там первым.       Чем глубже сгущалась ночь, тем быстрее Ясуо гнал своего коня, низко склонившись над его шеей, одной рукой натягивая поводья, другой — придерживая крупный меч.       — Быстрее, — торопил Голос. — Быстрее. Они ждут тебя. Смерть ждет.       Земля начала меняться.       Древние деревья густого леса, чьи корни веками переплетались с Духом Ионии, уступали место молодым. Короткие стволы, тонкие ветви, рощи, растущие по краям возделываемых земель. Затем и они редели, оголяясь в опушки: высокая трава, разбросанные валуны, остатки старой пограничной стены, наполовину съеденной мхом.       Ясуо не сбавлял темп. Конь ловко перемахнул через упавшее бревно.       — Почти на месте.       Скоро будет склон холма. Затем поле, широкое и открытое, такое, где сталкивались армии еще во время войны с Титанами. Дальше холм и прибрежная равнина — плоская, продуваемая ветрами; трава, омытая солью и непогодой.       А затем — великая вода.       Ясуо никогда не видел моря. Он слышал о нем — огромном, невозможном водном пространстве, простирающемся за пределы видимости и воображения. Торговцы, приезжавшие в деревню, говорили о нем с почтением, карты в кабинете Соумы изображали его синей пустотой на краю света, за которой не было ничего, кроме неизвестности.       — «Огромное тёмное море», — подумал он. — «А за его краями… только новые враги».       Эта мысль должна была пугать. Должна была заставить его почувствовать себя маленьким, ничтожным, одиноким воином, скачущим навстречу бесконечной волне империи. Вместо этого:       — «Пусть придут. Море растворит их кровь прежде, чем они попробуют мою».       Конь вскочил на вершину холма. Поле простиралось ковром из травы, колышущейся на холодном ветру. За ним — берег, а дальше — линия глубокой тьмы, где заканчивалась земля и начиналась вода.       Море.       Теперь Ясуо чувствовал его запах — соль, сырость и нечто древнее, нечто, существовавшее задолго до того, как первые люди выползли на берега Ионии. Ветер нёс его на себе, и Ясуо понял, почему моряки говорили о нём как о божестве.       Он оглядел равнину. Ни движения, ни кострищ, ни звона стали.       — «Я пришёл рано. Враг ещё не прибыл».       Он повёл лошадь вниз по склону, выискивая места, в которых удобно сесть в засаду. Лощина, заросли, тень, где можно ждать, наблюдать и готовиться. Битва придёт. Враг придёт. И когда это произойдёт, Ясуо будет готов. Буря нашла свой берег. …       С вершины холма дорога казалась короче. Быстрый спуск, прямая тропа через равнину, а затем место битвы. Но холм обманул его, сжав расстояние и время во что-то заманчиво преодолимое.       Ясуо ехал и ехал. Ночь набирала силу. Звезды, которые были яркими и холодными над рощами, исчезли за завесой облаков. Воздух стал тяжелым, густым от влаги, а затем начал моросить дождь. Он замедлил ход, больше доверяя ветру и инстинктам коня, чем своим собственным, и ослабил поводья, позволив мерину осторожно нести себя дальше.       Запах морской соли усилился, смешиваясь с чем-то едким и неприятным.       Пепел.       Не знакомый дым костра, не землистый запах сгоревшего дерева. Этот был тяжелее, жирнее, сжимал горло и мешал дышать. Ясуо никогда не знал вони горелых тел, но какая-то первобытная часть его распознала ее.       Мерин тоже это заметил. Его шаг замедлился, голова задергалась. Ясуо крепче сжал поводья, бормоча тихие слова утешения, но беспокойство животного было заразительным.       Порыв ветра пронесся по равнине, неся запах прямо в лицо. Он закашлялся, натянув ткань рукава на нос. Отвратительно. Мерзко. Запах тухлых яиц, но хуже — намного хуже, — как будто что-то умерло, сгнило, сгорело, и так ещё раз по кругу.       Неужели так пахнет море? — удивился он. Неужели это то, что ждет на краю света?       Но нет. Море не могло так пахнуть. У него был свой собственный запах — соль, жизнь и древняя тайна. Это же был запах смерти, понятный и простой.       Вдали появился огонек. Сперва маленький, не больше светлячка, затем всё больше по мере приближения. Ясуо замедлил ход, рука скользнула к рукояти одати. Свет превратился в факел — большой и брошенный, воткнутый в трещину валуна.       — «Битва уже началась?» — спросил Ясуо у темноты за огнем. — «Так тихо, что я не заметил с вершины? Или это пепелище прежней, исход которой давно был предрешен?»       Он спешился, ведя лошадь за поводья. Свет факела мерцал в темноте, освещая поле. Вывороченная телега. Брошенное оружие — мечи, копья, щит с помятым ободком. И тела.       Первое, которое заметил Ясуо, лежало в траве лицом вниз. Он на разглядел ран и не узнал вышитых на одеждах знамён, решив не переворачивать его и поспешить вперёд. Впереди второе тело, с растопыренными как у тряпичной куклы конечностями. Третье, прислонившееся к другой телеге, с копьем, зажатым в окоченелых пальцах. Еще одно, и еще одно, и еще одно — след смерти, ведущий к берегу моря.       Конь занервничал.       — Прекрати, — прошипел Ясуо, схватив уздечку обеими руками. — Не капризничай. Это всего лишь… всего лишь мертвецы. Они не причинят вреда.       Но слова казались пустыми. Мертвые, может, и не причинят боли, но тот, кто их убил, все еще был где-то рядом. И запах — ужасный, цепкий запах — усиливался с каждым шагом.       Тропа спускалась к бескрайнему берегу залива. Ясуо вновь оседлал коня, от чего-то не спеша идти вперёд. Прислушался к ветру. Он шептал над равниной, неся запах соли, праха и меди; трепал плащ, волосы, гриву коня. И ничего не раскрывал. Ни топота спрятавшихся солдат. Ни скрипа натянутой тетивы. Ни шепота голосов, замышляющих что-то в темноте.       Поле боя безжизненно. Ясуо был в этом уверен.       — Иди вперёд, — подначивал Голос. — Посмотри, что осталось. Мёртвые не смогут напасть. А если там живые…       Ясуо не дал Ему договорить и погнал лошадь к берегу.       Мягкая почва под конскими копытами приглушала их ход. Ясуо вытащил одати, клинок которого сверкал в свете далеких факелов, и медленно поскакал через поле, усеянное павшими. Тела слева. Тела справа. Запах гари, гнили и свежей крови.       — «Что здесь произошло? Кто победил? Кто проиграл?»       На эти вопросы не было ответов. Только море и бесконечная тишина мертвых.       Ветер крепчал. Ясуо подгонял мерина и просил его быть тише, но впервые в жизни ветер не слушался, возможно, потому, что был продолжением самого Ясуо и его нарастающего смятения. Сердце билось быстро, слишком быстро, и он не понимал почему. Не страшно было встретиться лицом к лицу с врагом и смертью — ни своей, ни чужой. И все же нервозность засела под рёбрами.       Морось обратилась в ливень, а тот, в мгновение ока, — в водяную завесу, превратившую мир в тени и шум. Шаги тяжело чавкали в грязи. Неужели дождь так быстро размыл прибрежную почву? Но, по крайней мере, дышать стало немного легче.       Молния рассекла небо. На одно ужасное мгновение поле было освещено, и Ясуо смог разглядеть очертания пространства впереди.       Кучи трупов.       Молния погасла. Тьма вернулась. Но образ ярко запечатлелся на сетчатке — разбросанные тела, раскинутые конечности, лица, обращенные к небу. А за ними — темная гладь моря, волны которого плескались о берег с безразличием, которое казалось почти непристойным. Раздался глубокий, скрежещущий гром. Конь под ним дрогнул с громким ржанием, копыта заскользили по слякоти. Ясуо сжал поводья, пытаясь удержаться в седле.       Что за месиво он только что увидел? Это ионийцы? Ноксианцы? Древние трупы, выброшенные штормом на берег?       Даже в шуме ветра, ливня и собственного, подошедшего к горлу сердцебиения, было поразительно тихо. И в этой тишине Ясуо услышал       Шёпот?       Низкий, неразборчивый, везде и нигде. Голос? Но Голос был резким, личным, живущим внутри его черепа, а не снаружи. Этот словно исходил из окружающей его тьмы, из груд тел, из мокрого песка под копытами его мерина.       Мертвые должны молчать, подумал Ясуо точно в детском суеверии. Притормозил коня, прислушался. Стон? Кто-то выжил? Он представил, каково это — лежать в сознании в кромешной темноте, в братской могиле для своих и чужих. Следующая мысль была крамольной: «Вот она, их честь…» И всё же, незнакомая потребность хоть в чем-то живом на этом мертвом поле затрепетала в груди.       Очередная молния озарила берег, и свет отдал неестественной зеленью. Он сверкал над телами, отбрасывая странные тени, отчего мокрый песок казался сплошной чёрной кровью, а трупы словно дёргались и катались с бока на бок.       По спине Ясуо пробежала неприятная дрожь, и рука крепче сжала рукоять одати.       — «Хватит», — сказал он себе. — «Перестань фантазировать. Это поле боя. Это твое место. Здесь нет ничего, что могло бы сломить тебя, ничего, с чем твой клинок не справился бы».       Ясуо повел лошадь дальше, но голова стала странной — распухшей, сдавленной, словно что-то внутри расширялось и лезло наружу, грозя расколоть череп.       «Трупы неподвижны. Это мёртвые люди. Они не могут двигаться. Они не могут…»       Но каждый раз, когда он отводил взгляд в сторону, на периферии мелькало движение. Дрожащая рука. Поворот головы. Тело поднималось, опускалось, снова поднималось… Поворот головы — и ничего не было. Только мёртвые.       Поле боя было единственным справедливым местом. Единственным местом, где Ясуо мог решить всё своим клинком, где сила была единой валютой, где сложности долга, любви и желаний могли сгореть в простоте битвы. Он пришел сюда, чтобы сражаться, убивать, доказывать свою состоятельность. Но пока вместо этого

что-то схватило его за ногу

и Ясуо непроизвольно дёрнулся всем телом, отпрянув. Его клинок выскочил из ножен, низвергнувшись в темноту. Острие встретило сопротивление — плоть, кость, что-то, что сперва поддалось, затем остановило. Тихий стон:       — Стой…       Общеионийский язык. Губы Ясуо изогнулись — не в злобной усмешке, а в удивлении? неверии? Он ожидал увидеть кровь ноксианца на своём клинке, а не… не это.       Молния снова сверкнула, зеленоватый свет окрасил всё вокруг в оттенки болезни и гниения. Ясуо с силой прищурился и не узнал человека под собой, но не из-за чуждых черт лица, грязи или темноты. Желудок скрутило, и впервые к горлу подступила рвота. Рот мужчины беззвучно открывался, шевеля кожу, отслаивающуюся от щеки рваными ошмётками, было видно кость скулы, дёсны и глаз, вывалившийся из глазницы и висевший теперь над обнажённой внутренней плотью.       Не в силах оторвать взгляд от увиденного, Ясуо невольно вспомнил свои видения перед лазаретом — кровоточащие лица, искаженные гримасы, мир, растворяющийся в багрянце. Если бы он не был абсолютно уверен в реальности своего побега — если бы не чувствовал дождь на своей коже, тяжесть клинка в руке, беспокойство коня рядом, — то подумал бы, что ему снова всё это мерещится. Поверил бы, что Голос окончательно завладел его разумом, что он всё ещё стоит на коленях в покоях Соумы, погруженный в кошмар наяву.       Но он был здесь. Война была реальной. И человек — остатки человека, скорее, — смотрел сейчас на него своим единственным оставшимся глазом. Раздался гром. И где-то в темноте мертвецы зашептали.       Что за оружие могло сотворить такое? Мысли Ясуо метались, ища ответы. Меч, клинок, копье? Но он видел раны раньше — наносил их, получал их, наблюдал, как другие истекают кровью. И то, что сейчас — иное. Что-то, что не убивало чисто или грязно, а растворяло, оставляло в живых достаточно долго, чтобы сделать свидетелем собственного разложения.       Это магия? Та же магия, которая питала жизнь, управляла временами года, строила дома из живого дерева и вплетала духов в земную твердь? Эта магия — нежное, дышащее сердце Ионии — разъедала кожу, пока тело было живо, сжигала изнутри, переваривала землю, кровь и кости в неразличимую массу?       — «Смог бы я защититься?» — подумал Ясуо, глядя на существо, которое когда-то было человеком. — «Своей сталью? Своим ветром?»       Но сталь лишь резала плоть, а ветер нёс на себе, толкал и притягивал.       — «Если бы я прибыл раньше», — понял он, — эта мысль была холодной и несомненной, — «я мог бы лежать здесь сейчас. Гнить. Всё ещё в сознании. Всё ещё чувствуя каждый миг собственного разложения».       Живой мертвец — именно так Ясуо подумал о нем, застрявшем между дыханием жизни и неподвижностью смерти, — сжал его ногу и дёрнул, резко, невероятно сильно для того, кем был. Ясуо не удержал равновесия и свалился вниз, ударив коленями во влажную песчаную массу.       Подбородок мертвеца, казалось, вот-вот отвалится. Плоть отслаивалась от кости, и всё же челюсть работала, стуча зубами. Он силился что-то сказать?       Мир вокруг Ясуо начал наполняться. Не ноксианскими набатами, не лязгом стали, не звуками битвы, которые он себе представлял и к которым готовился. Стоны. Вопли. Неповторимый хор умирающих и проклятых, поднимающийся из темноты, из груд тел, из мокрого песка под ним. Казалось, каждый труп на поле боя ожил — не от дыхания воскрешения, а от ужасающей настойчивости тех, кто никак не мог умереть. Шепот, который он слышал раньше, слился в связные слова.

Беги.

Сожги это.

Не позволяй этому коснуться тебя.

Ничто не остановит это.

Ничто.

      Тот, что утянул его на землю, заговорил. Звук был влажным, булькающим, но Ясуо понял его.       — Ни один клинок, — выдохнул он. — Ни один клинок… не сможет… победить это. Оно оскверняет саму землю. Оно…       Его рука сжалась сильнее, высушенные пальцы с отчаянной силой впились в ногу. И он бросился вперёд.       Тело содрогалось и извивалось, движимое не силой, а чистой волей. Плоть отслаивалась от костей, точно имея намерение — передать то проклятие, которое её поглощало. Сделать Ясуо частью этого поля, этой гнили, этого бесконечного, мучительного процесса.       Ясуо отшатнулся. Его рука инстинктивно взмахнула — тяжелое навершие одати наотмашь ударило в висок, тело развернуло, и мертвец упал в грязь. И больше не поднялся.       Мир вокруг Ясуо внезапно прояснился. Стоны затихли. Шепот прекратился. Зеленоватый свет, который, казалось, пронизывал все вокруг, исчез, сменившись обычной тьмой ночи.       Что я здесь делаю?       Он огляделся, смаргивая дождевые капли.       Что здесь творится? Что творится в мире?       Ясуо вскочил на ноги, колени едва не подкосились. Руки нашли поводья беспокойного коня, одати тяжело повис у его бока реликвией из какой-то другой, незнакомой жизни. Он чувствовал себя меньше и ничтожнее, чем когда-либо прежде. Доспехи, которые казались такими мощными, такими важными, теперь ощущались бесполезным костюмом с ярмарки — нарядом играющего в войнушку ребёнка. Всё, чем он представлял себя — буря, оружие, мстительная ярость — всё это было ложью. Фантазией, которую он создал, чтобы избежать правды:

Он был крошечным листочком на ветру.

И у него была только одна цель в этом мире.

      Ему нужно было сесть на коня. Повернуть назад. Вернуться в деревню, к мастеру, к суду, который его там ждал. Конь бил копытами о землю. Ясуо схватился за седло, поднялся и вцепился в поводья, когда мерин рванул вперёд, прочь от берега, прочь от поля, прочь от тающих мертвецов.       — Вернись, — прошептал Голос, но это был не тот Голос, которого он знал, — не тот холодный, жестокий спутник его детства. — Вернись сейчас же. Прежде чем оно тебя увидит. Прежде чем оно тебя поймает.       Ясуо не стал спорить. Он отвернул голову коня от берега, от мертвых и умирающих, и лягнул его в галоп.       Позади него стоны затихли. Дождь усилился, ветер завыл. И где-то во тьме то, что осквернило землю, продолжало свою медленную, терпеливую работу, не подозревая и не заботясь о том, что один маленький человек ускользнул из его рук. …       Ясуо едва различал тропу, по которой гнал коня. Дождь размыл всё — края, расстояния, грань между землёй и небом, превратил каждую тень в угрозу. Сзади догоняло гнетущее чувство, тяжесть в воздухе. Словно, если бы он обернулся, то увидел бы их — толпу мертвецов, освещенных этим болезненно-зеленым светом, их расплавленные лица, их изуродованные руки. Словно они вот-вот настигли бы его, схватили за края небесно-голубой мантии и утащили в мерзость вместе с собой.       — Ты станешь единым целым с ними, — прошептал Голос, и на этот раз он звучал не как искуситель, а как пророк гибели. — Единым с отбросами, гниющими и оскверненными. И вскоре вся Иония сольется с вами. Каждая деревня и каждый дом.       Нет. Эта мысль была стрелой, острой и решительной. Он должен бежать. Он должен добраться до деревни, прежде чем это нечто — это осквернение, этот ужас — сможет распространиться. Он должен прикрыть Соуму своим телом, защитить от того, что грядёт. Он должен найти Йонэ — где Йонэ? Всё ещё сражается? Всё ещё на войне? — он должен закрыть и его, обнять и не позволить никому, ничему, коснуться его.       — «Я буду существовать, чтобы никто их не коснулся», — поклялся Ясуо. — «Я буду существовать как стена. Как щит. И эта чужеродная погибель — этот тающий ужас — не прорвётся».       Равнина сменилась полем, поле — опушкой леса. Деревья возвышались по обе стороны, темные стражи в дожде, их ветви тянулись вверх, словно сцепленные руки. Дом был спрятан далеко за ними.       Мерин качнул головой, дёрнувшись, его тяжёлая и мокрая грива шлепнула по ведущим его рукам. Затем он подпрыгнул, крупное тело повело в бок, и Ясуо чуть не сбросило с седла. Он, едва осознавая реальность, вздрогнул. Руки, замерзшие и дрожащие, крепче сжали поводья. Животное начало вилять, взбивая землю копытами и фыркая, и Ясуо дёрнул его на себя, пытаясь вернуть на тропу, к движению вперед.       Конь встал на дыбы.       Мокрые руки Ясуо соскользнули с кожаных ремней и мир наклонился. Он ударился о землю, доспехи загремели, кости, кажется, тоже. Удар был обжигающе болезненным, расходясь по спине, бедрам, черепу.       На долгое мгновение Ясуо ослеп. Он лежал, задыхаясь, ожидая, пока зрение прояснится и тело вспомнит, как двигаться. Когда глаза открылись, мир перевернулся, и Ясуо перевернулся следом, встав на четвереньки. Руки зарылись в холодную грязь.       — «Вставай», — сказал он себе. — «Вставай, вставай, вставай!»       Зубы сжались от боли, пронзившей запястье, колено, места, где доспехи впились в плоть. Он резко поднялся на ноги, пошатнувшись. Конь был рядом, всё ещё дико танцуя, всё ещё в ужасе, поводья волочились по грязи. Ясуо бросился к ним — поймал, удержал, попытался успокоить животное своим голосом, своим присутствием, своей отчаянной потребностью в ком-то, кто донесёт его до дома. Но конь снова встал на дыбы, заржал, его копыта рассекали воздух, и поводья вырвало из рук. Кожа обожгла ладони, мерин поскакал галопом и исчез в темноте леса. Стук копыт затих, его поглотили дождь и ветер, и наступила тишина.       Ясуо рванул следом. Один шаг. Два. Его тело кричало от протеста, но он заставил себя двигаться вперед. Свистнул. Затем еще раз, громче. Он свистел снова и снова, пока губы не свело, а легкие не загорелись. Конь не вернулся. Тяжело дыша, Ясуо оглянулся — на темные деревья, пустую тропу, взбитую грязь.       Если бы не непреодолимое желание вернуться назад, бежать вперед, добраться до деревни, предупредить…       Он бы упал прямо здесь. Накрыл бы голову руками, зарылся бы в грязь и просто… остался. Позволил бы дождю смыть себя до костей. Позволил бы тьме поглотить себя. Позволил бы всему, что приближалось, забрать его, потому что тогда ему хотя бы не пришлось мёрзнуть.       Но нет.       Ясуо вырвался из паралича и побежал. Тропа тянулась перед ним, тёмная и бесконечная, а позади, в тумане, что-то, не являвшееся ветром, шептало его имя.       Он не оглядывался назад.       Он бежал, бежал, бежал, а деревня ждала его где-то впереди — Соума, Йонэ, безопасность, жизнь — и он либо доберётся до неё, либо умрёт, пытаясь это сделать. Третьего варианта не было.       Дождь хлестал его по лицу, холодный воздух обжигал легкие, а уши болели; промокший плащ путался в ногах, одати бился о бедро, синяк расцветал под тканью. Деревья возвышались по бокам, древние и безразличные. Их ветви тянулись к нему, словно цепкие пальцы, а темные прорехи между стволами, казалось, пульсировали скрытыми присутствиями. Тенями. Существами. Мертвые, возможно, следовали за ним с берега.       В любой момент, подумал Ясуо, что-то может появиться из этих пустот. Что-то может ступить на тропу. Что-то может дотянуться до него.       Он бежал и бежал, не смея переводить дыхание, не смея сбавлять темп. Ноги горели. Грудь горела. Всё горело. Плохо. Тяжело… Где-то под ужасом и изнеможением маленькая, жалкая часть его души больше всего на свете хотела остановиться. Ей было страшно и одиноко — так легко признаться, словно маска воина сорвалась, обнажив испуганного ребенка под ней. Он хотел в тёплую комнату. В родные объятия — объятия Йонэ, хотя у него не было права их желать. Хотел на знакомые улицы, увидеть знакомые лица, услышать знакомый скрип школьных полов, стен, за которыми не прячутся наблюдающие тени. Я хочу домой, подумал он, и эта мысль была такой детской, такой жалкой, что он чуть не рассмеялся. Я хочу в безопасность. Я хочу перестать бежать.       — Жалкий, — прошипел Голос, вынырнув откуда-то, куда отступил, — Ты впервые увидел настоящую битву… Это не битва! — хотел закричать Ясуо, — Это что-то другое. Что-то хуже… — но Голос не слушал. Он никогда не слушал, — не стычку, не дуэль, а жизнь и смерть, такими, какие они есть на самом деле, — и тебе тут же захотелось спрятаться под юбкой матери. Молить об утешении у женщины, которая назвала тебя ошибкой. Но увы, — продолжил Он. Его тон стал насмешливо-сочувственным, — твоей матери давно нет. И даже из гроба она бы прогнала тебя. Посмотрела бы своими холодными глазами и сказала, что ты недостоин той могилы, которую она занимает.       У Ясуо сжалось горло. Глаза горели, и не только от дождя.       — И Йонэ… тоже будет там. И Соума. Все, кто когда-либо терпел тебя, все, кто когда-либо видел в тебе что-то — они умрут. Все до единого. Только ты будешь жить. Один. Один. Один.       Слово эхом отдавалось в голове, словно похоронный колокол, возвещающий о будущем.       — Даже конь убежал, — заметил Голос, почти непринужденно. — Глупое вьючное животное, как оно есть. Это немое создание знало, что не стоит оставаться с тобой. Оно выбрало лес, а не тебя. Теперь его съедят дикие звери, а могло бы стоять в стойле, жуя сено, в тепле, сухости и безопасности. Но нет. Тебе нужно было что-то доказать. Стать героем. И вот ты здесь, один в темноте.       — Заткнись! — голос Ясуо вырвался из хрипом горла. Звук был поглощен дождем, ветром, огромной, безразличной тьмой. — Заткнись, заткнись, заткнись!       Нога зацепилась за корень — или за камень, или вообще ни за что, просто усталость подвела его. Ясуо споткнулся, чуть не упал, уперся в ствол дерева. Кора ободрала ладони. Он постоял там мгновение, согнувшись, ловя воздух ртом. Голос смолк, сказав свое слово, посеяв свой яд.       — «Я один», — подумал Ясуо. — «Мне страшно. Мне холодно. Я устал».       И я все еще бегу.       Почти дошёл, обманывал он себя. Почти дошёл. Почти… …       Он добежал — дошел — дополз к знакомым очертаниям крыш уже сильно засветло.       Солнце взошло, залив мир мягким светом, словно ничего непростительного не произошло этой ночью под тем же самым небом, что оно занимало. Словно ужас на берегу был сном, кошмаром, лихорадочным воображением, которое угасло в дневном тепле.       Он давно перестал бежать. Лесная лощина сменилась знакомой тропинкой, по которой он точно жизнь назад ехал верхом. Его руки коснулись забора, дерево было гладким и теплым под пальцами, и на мгновение, всего на мгновение, Ясуо позволил себе поверить, что добрался домой. Что он в безопасности. Что все будет хорошо.       Он брёл по улицам, пустым и тихим в утреннем свете. Слишком тихим. Единственным движением был ветер, гоняющий опавшие листья по булыжникам.       Как будто все погибли в мое отсутствие, подумал Ясуо и задавил эту мысль, как только перед ним предстала школа, знакомая и одновременно чужая. Деревянные стены, изогнутые крыши, старый клен, раскинувший свои ветви. Там же находились покои Соумы — в восточном крыле, с видом на сад, где было больше всего света и царила тишина.       — «И зачем мастер поселился в школе?» — подумал Ясуо, вопрос всплыл из глубокого, измученного места его сознания. — «Слишком много чужих лиц. Всегда слишком много. А теперь… что, если кто-нибудь не спит? Что, если кто-нибудь увидит меня — эту развалину, этого неудачника, это существо, ползущее от собственной никчёмности?»       Вопросы прервало движение.       Из окна, которое Ясуо знал и мимо которого проходил полжизни, выскочила фигура и бросилась в тень. Ещё один призрак в чёрном плаще. Ещё одно существо ночи. Словно он увидел себя со стороны.       Усталость отступила, сменившись приливом потребности. Знать. Действовать. Ясуо бросился вперёд. Вверх по лестнице. Через коридоры. Мимо веранды, где дождь всё ещё капал с карнизов. Его ноги знали дорогу — они проходили этот путь тысячу раз, при свете дня и в темноте, в повиновении и бунте.       Дверь в чайную комнату хозяина была открыта. Вырвана из основания. Кровь Ясуо застыла в жилах, одати выскользнул из ножен, и он вбежал внутрь.       Чайная была разрушена. Свитки сорваны со стен, низкий столик опрокинут, чашки разбиты, жаровня отброшена в угол. Бумаги — разведывательные доклады, планы сражений, письма с фронта — разбросаны, растоптанные и разорванные.       Первое, что почувствовал Ясуо — ветер. Не тот, что завывал на берегу и гнал прочь. А ветер, живший в его груди, в его легких, в его крови. Ветер, который откликнулся на его зов и подчинился его воле. Здесь, в этой комнате, он был сильным, свежим и ощутимым.       Второе — запах. Кровь. Густая, медно-сладкая, а за ним —       — Мастер!       Его клинок вошел в ножны, и он рухнул на колени. Соума лежал на полу перед ним, вцепившись в окровавленное горло. Руки Ясуо потянулись к нему, одна подняла под шею, вторая надавила на рану ладонью.       Какой ужасный сон, подумал Ясуо, укладывая голову мастера на свои колени. Какое пугающее видение. Скоро я проснусь. В своей комнате, в своей постели, и ничего этого не будет.       Из груди Соумы вырвался хрип, влажный и булькающий, так сильно напоминающий того мертвеца с берега, и горло самого Ясуо болезненно сжалось.       Уйди, молился он вселенной, духам, всему, что могло бы услышать. Уйди, рассейся по ветру. Пожалуйста. Пожалуйста.       Куда бежать? За целителем? Магией?       — Мастер, — повторил Ясуо, и голос его задрожал. — Держитесь, пожалуйста. Я сейчас… я…       Цвет сходил с лица Соумы. Его грудь тяжело вздымалась, и губы снова зашевелились. Раздалось бульканье, и Ясуо наклонился ближе, напрягая слух.       — Ясуо… — голос мастера был едва слышен. — Помни… чему я тебя учил…       Ясуо упрямо закачал головой. Какой смысл сейчас говорить об уроках? Какой смысл в философии, технике и совершенствовании клинка? Ничто из этого не имело значения.       — Я не должен был… я покинул свой пост… я оставил вас…       Слова вырвались наружу, признание, извинение и мольба переплелись. Но рука мастера поднялась — дрожащая и слабая, окрашенная его собственной кровью — и сокрушение Ясуо замерло у него в горле. Пальцы потянулись к лицу ученика. Его рот открылся шире, словно ему нужно было сказать что-то ещё, что-то важное, что нельзя было откладывать… И его взгляд остекленел. Ясуо увидел тот самый момент, когда жизнь покинула его мастера. Когда дыхание остановилось. Когда свет в этих глазах — этот острый, знающий, живой свет — вспыхнул и погас. Смерть забрала его на полуслове.       Его взяла мелкая дрожь. Ясуо много раз представлял себе смерть. В самые мрачные моменты, во власти Голоса, в лихорадке отчаяния, он представлял её в сотне обличий. Свою собственную смерть, жестокую и кровавую. Смерть Йонэ, далёкую и невыносимую. Смерть деревни, врагов, чью угодно, какую он только не желал. Но настоящая смерть, сейчас и ночью, на поле, совсем не походила на его фантазии. Не было драмы. Не было поэзии. Не было последнего, многозначительного взгляда. Только трупы — разлагающийся и тёплый; давно не походящий на человека и только-только переставший им быть.       Ясуо смотрел на лицо учителя. Смотрел, и смотрел, и смотрел, словно достаточно долгое внимание могло бы изменить произошедшее: вернуть свет в эти глаза, дыхание в эти губы, упрек в этот голос. Кровь была тёплой и скользкой под пальцами, всё ещё текла, хотя сердце, которое её качало, остановилось. Так много хотелось сказать. И еще больше хотелось услышать. Но в ушах стоял только стук собственного сердцебиения, а в голове осознание, что Соума никогда больше не заговорит — никогда не будет ругать его, никогда не будет учить его, никогда не будет смотреть на него с той усталой, понимающей терпеливостью, которая была самым близким к любви, что Ясуо когда-либо знал.       По лицу мастера пробежала полоса света — утреннее солнце, безразличное и яркое. Комната запульсировала. Один раз. Два раза. И начала сужаться. Стены наклонились, потолок опустился, тени стали глубже. Потекла кровь. С этих потолка и стен, густая и темная, заливая разорванные свитки, опрокинутый стол, разбитые чашки. Ручейками, водопадами, каскадами. Ясуо поднял глаза и увидел лишь красный — цвет смерти, цвет своих видений, цвет, который преследовал его с детства. Это нереально, сказал он себе. Я сплю. Я воображаю. Я… Но кровь текла по лицу, по его рукам, скапливалась вокруг коленей, пропитывая синюю одежду и наполняя рот вкусом меди и соли.       Ясуо не услышал шагов позади. Не услышал, как младший ученик заглянул в разрушенную комнату, ужаснулся и убежал. Как поднялась тревога, как несколько пар ног пробежало по коридору…

      Ясуо.

      Шёпот пронёсся сквозь ничего. Ублюдок.

Ксиири.

Ксиири.

      Ясуо вскинулся и повернул голову в сторону звука, где на фоне кровавого водопада толпились фигуры. Дверной проем заполнили ученики, те, с кем он тренировался, те, кого он превзошел, те, кто всю жизнь смотрел на него с выражением средним между завистью и презрением. Их черты размазались в чёрно-красном, но Ясуо узнал каждого из них. Каждое лицо. Каждую ухмылку. Каждое воспоминание о каждом оскорблении.       Прежде чем понять слова, он уловил их выражения — шок, панику, а затем то, что расходилось от лица к лицу точно огонь. Гнев. Ненависть.       Какие знакомые чувства, подумал Ясуо, почти приветствуя их. Сколько раз он видел, как они смотрят вот так? Сколько раз узнавал этот изгиб губ? Знал то, что за ним последует, что никакие объяснения, никакая защита, никакая правда не будут достаточны?       Сейчас его снова обвинят. На этот раз заслуженно. Он оставил свой пост. Он оставил учителя без защиты. Что бы здесь ни случилось, кто бы это ни сделал — именно его отсутствие сделало это возможным.       Ясуо закрыл глаза. Приготовился к суду, к обвинениям, к приговору. Он пережил это раньше. Сможет пережить снова.       — Убийца!       Его глаза резко распахнулись.

— Он убил учителя!

— Ксиири!

      Он смотрел на окровавленные силуэты в дверном проеме, пытаясь осмыслить их слова. Убийца. Убил мастера. Бред. О чем они говорили? Как они смели? Разве он мог?..       — Нет… — голос звучал сорвано и страшно, измученный холодной ночью и долгим бегом. — Нет, это не… Это не я! Я бы никогда… меня не было, меня здесь не было!       — Лжец! — крикнул кто-то в ответ. — Ты всегда был здесь! Таился, ждал шанса!       — Нет! — голос Ясуо поднялся, задрожал, ломался. — Нет, нет, нет! Я не убивал его! Я любил его…       — Где же ты был тогда? — один шагнул вперед, его голос был холодным, обвиняющим. — Если ты так сильно любил его, где ты был, когда он нуждался в тебе?       Вопрос — клинок, и он попал в цель. Рот Ясуо открылся, но слов не вышло. Где он был? Бежал. Гнался за кошмарами, в то время как настоящий кошмар разворачивался здесь, в месте, которое он должен был защищать.       — Ты всегда был себе на уме, — выплюнул другой голос. — Всегда делал то, что хотел и не думал о последствиях.       — Хозяин должен был запереть тебя на привязи!       — Он должен был изгнать тебя!       — Он должен был, но ты убил его!       — Это был не я! — снова закричал Ясуо. Горло горело. Слова были бесполезны, он знал, что они бесполезны, но не мог остановиться.       Они уже решили, уже осудили, уже вынесли приговор. Ты всегда был жестоким. Ты всегда был неуправляемым. Все это видели. Все знали. То, как ты смотрел на хозяина, то, как противился порядку, то, как не слушал ни одного приказа. Ты привёл всех к бездне.       Дыхание Ясуо стало тяжелым. Он спешно опустил Соуму на пол и обхватил себя руками. Его забила крупная дрожь. Это было невыносимо — слушать ересь из их грязных, кривых ртов, извергающих ложь о том, чего они не видели, чего не могли знать.       Но это было так знакомо. Так мучительно, ужасно знакомо. Обвинения. Презрение. То, как они смотрели на него, словно он был чем-то, что нужно уничтожить.       Ясуо снова попытался защитить себя, объяснить — его не было, он только что вернулся, он застал учителя раненным и…       Противный голос прервал его, заставив замолчать на полуслове. Говорящий шагнул вперед, отделяясь от толпы — светлые волосы, красивое лицо, непринужденная уверенность человека, в котором никогда не сомневались. Ясуо хорошо знал его. Они тренировались вместе много зим назад, до того, как разница в мастерстве стала слишком велика, чтобы ее преодолеть. Киёши. Тот, кто всегда смотрел на Ясуо с едва скрываемым презрением, кто насмехался над ним, когда Соума выделял его для личных уроков, кто никогда не упускал случая напомнить ему, что тот недостоин внимания учителя.       — Старик выделял тебя, называл особенным… И теперь — посмотрите! — этот особенный убил его, зарезал как скотину.       Хор осуждения, смешивавшийся с стуком его сердца и шумом крови в ушах, обрушился на него. Ясуо почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Не из-за этой мрази — у них всех не было права говорить, права судить, права вообще открывать рты, — а из-за урагана его жизни. Обвисшая голова хозяина была так похожа на голову воробья в его маленьких руках. А голоса и тени из его детства — вот они, в коридоре, те же самые, но теперь еще громче, сильные и могущественнее, хотят свалить на него еще одно преступление, которого он не совершал.       Киёши наклонился, его рука потянулась к клинку на бедре. Меч выскользнул из ножен — скрежет стали о дерево в залитой кровью комнате был невероятно громкими, — и он направился к Ясуо.

Как же я всех ненавижу.

      Мысль раскрылась где-то глубоко, в далеком и первородном месте, которое гноилось в нем с детства. Он ненавидел их. Каждого из них. Всю деревню и всю Ионию. Тех, кто называл его ксиири, кто смотрел на него с презрением, кто никогда не видел в нём ничего, кроме пятна на их идеальном мире.

Хочу, чтобы они все сдохли. Все до единого.

      Клинок сверкнул. Острие нацелилось в грудь Ясуо.       Красная краска исчезла. Стены перестали давить. Пульс в ушах затих. Одати рассек воздух стальным полумесяцем и встретил мягкую плоть шеи, чуть выше ключицы, чуть ниже челюсти. Он разрезал плоть и упёрся в позвонок. С небольшим усилием — поворотом запястья, сгибанием руки — лезвие вывернулось, затёрлось о кость. Кожа порвалась. Мышцы разошлись. Кровь, ярко-красная, артериальная, брызнула веером. Голова наклонилась и упала. Тело простояло один-два удара сердца, затем колени подогнулись и оно рухнуло. Глухой удар, и в маленькой чайной комнате воцарилась тишина.       Ясуо стоял над телом, одати капал красным в его руке, и ничего не чувствовал.       Ни удовлетворения. Ни ужаса. Ни горя.       Только холодная, пустая уверенность в том, что пути назад нет. Что кем бы он ни был раньше — учеником, братом, неудачником — все это исчезло. Что-то новое родилось в крови и тишине.       Голос, подумал он. Голос обязательно что-нибудь скажет по этому поводу.       Но Голос молчал.       Ясуо был один.       Комната для медитаций превратилась в бойню. Десять оставшихся студентов толпились в двери. Их дышащие тела жались друг к другу, преграждая путь. Тело светловолосого лидера лежало между ними и Ясуо, его перерубленная шея сочилась струйками по деревянному полу.       Мгновение никто не двигался.       Затем широкоплечий юноша с шрамом на лбу — потянулся за мечом. Это движение разрушило чары. Руки устремились к рукоятям. Сталь зашевелилась в ножнах.       Первый ученик бросился в атаку — тот, что со шрамами, храбрый или безрассудный, — целясь в сердце. Одати взмахнул плоской дугой, отбросил короткий клинок и вонзился в бок ученика. Лезвие пошло вверх, разорвало ткань, плоть и сломало ребра, и юноша закричал — высокий, влажный звук, который оборвался, когда Ясуо вырвал клинок и снова вонзил его, на этот раз ударив в шею.       Второй ученик напал на него слева с диким взмахом, нацеленным на то, чтобы отрубить руку. Ясуо шагнул навстречу, а не отступил, пряча оружие за спину. Его свободная рука схватила чужое запястье, вывернула, и он почувствовал, как кости трутся друг о друга. Меч упал. Ясуо притянул ученика к себе, достаточно близко, чтобы увидеть ужас в его глазах, и ударил лбом в переносицу. Хрящ треснул. Брызнула кровь. Он хотел отшатнуться назад, прикрыв лицо руками, но Ясуо дёрнул его на себя, подставляя острие одати под мякоть живота.       Он не помнил третьего. И четвёртого с пятым. Они пробовали напасть толпой, точно не хотели умирать по одиночке, но всё, что их ждало, лишь удар ветра, влетевшего из распахнутых окон, и пелена смерти. Тела накапливались, одни дёргались, другие неподвижно лежали. Чайная комната, уже разрушенная, превратилась в склеп. В скотобойню. Кровь, которая лилась со стен в видении Ясуо, теперь лилась из живой плоти, горячая, скользкая. Повсюду.       Сколько? — подумал он, но эта мысль была далёкой и неважной. Сколько осталось?       Один попытался убежать. Проскочил мимо тел, через дверной проём, в коридор. Ясуо последовал за ним. Ученик был быстр. Страх дал ему скорость. Но ветер был быстрее. Он нагнал его в мгновение, подцепил и оттащил назад. Тот врезался в стену, ударившись головой о косяк, и рухнул на пол. Ясуо встал над ним. Юноша поднял голову — молодой, такой молодой, моложе, чем Ясуо предполагал, — и его рот открылся в мольбе, но она так и не вырвалась. Одати опустился.       Ещё одного он убил ударом навершия в горло. Другого — дугой, рассекшей ему живот от бедра до бедра. Потом еще и еще…       Ясуо моргнул.       Мир снова стал четким, словно с окна спал плотный занавес. Кровь и тела, чайная разрушена.       «Что случилось?»       Ясуо смотрел на свои руки — залитые красным, капающие, кровь уже остывала и становилась липкой — и ничего не чувствовал. Ни ужаса. Ни удовлетворения. Никакой скорби.       Только лёгкость. Только пустота.       — «Я не помню», — понял он. — «Я не помню, как я это сделал».       Но он помнил Соуму. Тело мастера, рану на горле. Это воспоминание было чётким и страшным. Он повернулся, шлёпая голыми пятками по остывшей крови, посмотрел туда, где должен был лежать старик, и не увидел его. Разум, всё ещё подёрнутый туманом насилия, пытался осмыслить реальность. Сфокусироваться на седых волосах, обветренном лице, линиях тела… Но угол деформировался, размылся в красно-чёрное, словно кто-то провел влажной тряпкой по холсту реальности. Чем больше Ясуо пытался разглядеть, тем меньше мог понять. Место, где должен был лежать Соума, превратилось в пятно — пустоту, дыру, залитую краской.       — «Я хотел спасти его», — вспоминал Ясуо. «Я держал его. Я умолял его. А потом…»       Потом пришли ученики. Обвинения. Звон клинков. А потом…       Я не помню.       Стон нарушил тишину.       Голова Ясуо дёрнулась в сторону звука. У дверного проёма, наполовину заваленный другим телом, кто-то копошился. Бледная, дрожащая рука вытянулась и заскребла ногтями по полу. Из груды трупов поднялось мягкое, округлое плечо.       Один из них выжил.       Ученик — слегка полноватый, тот, кто всегда был медленнее остальных, последним, кого выбирали для спаррингов, — выполз из скопления тел, сжимала окровавленное плечо. Лицо его было бледным, почти серым. Он увидел Ясуо. Замер.       — Пожалуйста, — сказал тот высоким, дрожащим голосом. — Пожалуйста, я… ​​я никогда…       Он попытался отползти, волоча себя по окровавленному полу одной рукой, но не смог и в ужасе прижался спиной к стене. Вид напомнил Ясуо о — он тряхнул головой и зажмурился, — если он принесёт в эту пыточную тот образ, его стошнит.       Ясуо сделал шаг к нему, сложив потяжелевший, точно напитанный кровью одати в ножны.       — Пожалуйста, — голос ученика дрожал. Слезы покатились по запачканным чужой кровью щекам. — Я никогда тебя не ненавидел. Клянусь. Я… я восхищался тобой. Все восхищались. Даже когда тебя обзывали, даже когда… они просто завидовали. Ты всегда был таким сильным. Таким быстрым… Мастер…       Он замолчал, прикусив полную губу. Его дыхание заходилось, взгляд не отрывался от безмятежного лица убийцы перед ним.       — Я никогда этого не хотел, — прошептал он. — Я никогда ничего этого не хотел.       Ясуо присел, наклонил голову, всматриваясь в плохо знакомые черты, и на мгновение что-то мелькнуло в пустоте. Возможно, узнавание. Или воспоминание. Этот юноша, бета, очень часто наблюдал за тренировками Ясуо и смотрел на него с…       — «Восхищением?» — подумал Ясуо. — «Он сказал, восхищением?»       Кто-то должен был услышать. Кто-то придёт, и, когда они увидят, тоже восхитятся? Они назовут его убийцей. Они назовут его ксиири. Они будут преследовали его до самых окраин Ионии.       Рука ученика скользнула за спину.       — Это был не я, — внезапно сказал Ясуо. Его голос был спокойным, бесцветным. — Я не убивал учителя. Я нашёл его таким. Я пытался спасти его.       Юноша закивал, его взгляд был прикован к окровавленному лицу напротив.       — Я был на берегу моря, — продолжил Ясуо. — Я увидел там… нечто. Нечто ужасное и противоестественное. Что-то, что оскверняет землю. И вернулся, чтобы…       Рука ученика вылетела из-за спины. Нож — маленький и острый, предназначенный скорее для практического использования, чем для боя — направился острием в шею Ясуо.       Ясуо перехватил его запястье. Движение было почти ленивым, как будто он знал, что это произойдет и ждал этого. Хватка была крепкой, но пока не способной сломать кости.       — Видишь? — сказал Ясуо. — Никто мне не верит. Никто никогда мне не верит. Даже…       Имя так и не сорвалось с губ, и он медленно, обдуманно вывернул руку юноши, чувствуя, как растягиваются сухожилия и трескаются тонкие кости. Нож, всё ещё сжатый в сдавленных пальцах, развернулся. Ясуо направил его выше, к толстому горлу, к мягкой плоти под челюстью.       — Нет, пожалуйста… — выдохнул ученик. В его глазах отразилось отчаяние. Знание того, что грядёт.       Ясуо посмотрел в эти глаза и увидел своё отражение — чудовище, демона, существо, носящее его лицо.       — «Это не я», — подумал он.       Но его рука не остановилась.       Он надавил. Лезвие вошло — не быстро, но плавно, пока острие не упёрлось в твердь позвонка. Брызнула кровь, тело дёрнулось, затрепыхалось и замерло.       Ясуо отпустил руку. Нож остался в плоти, вогнанный в нее по самую рукоять. Он медленно встал, провожая взглядом тёплое тело, и оглядел чайную комнату.       — «Одиннадцать трупов. И мы с мастером. Тринадцать».       Он снова посмотрел туда, где лежал Соума. И снова увидел лишь огромный кровоподтек на ткани реальности. Может, оно и к лучшему.       — Прости, — прошептал Ясуо. — Прости, что меня здесь не было. Прости, что я ушёл. Прости за всё.       Пятно не ответило. Ясуо закрыл глаза. Что бы ни двигало им сквозь эту бойню, оно исчезло, отступило туда, где жило, когда в нём не было необходимости. Он остался один с мертвыми, и лёгкость в его груди начала превращаться во что-то другое.       Ясуо натянул капюшон. Черный плащ, промокший насквозь и отяжелевший от дождя и крови, обернулся вокруг его плеч, словно саван. Ноги сами понесли его к балкону, и он без колебаний махнул через перила, спрыгнув с двух этажей на землю. Колени подкосились от удара, боль пронзила суставы, но он мгновенно поднялся и побежал.       Деревня просыпалась.       В окнах мерцал свет. Раздавались голоса — одни встревоженные, другие любопытные, третьи сбитые с толку шумом. Женщина закричала, увидев его — крупную фигуру в черном плаще и кровавых полосах, бегущую по залитым рассветом улицам. Мужчина крикнул: «Стой! Кто там?» Но Ясуо не оглянулся.       …Мимо знакомых домов, знакомых лавок, колодца, где он набирал воду в детстве. Мимо старого клена. Мимо ворот школы, заборов…       Некоторые звали его — знакомые голоса, знакомые имена. Другие разбегались прочь, их лица были бледны от страха, руки вскинуты, словно они отгоняли демона.       — «Возможно, я и есть демон», — подумал Ясуо. — «Возможно, я всегда им был».       Он нырнул в лес. Деревья сомкнулись вокруг него, спрятали в тени от солнечного света, пробивающегося сквозь кроны.       Беги, беги, беги.       Ясуо не знал, куда идет. Его нигде не ждали, и ему было все равно. Он знал лишь, что должен держаться подальше от чайной, от тел, от того, кем он стал.       Нога зацепилась за корень, или за камень, или за упавшую ветку, и лес закружился — небо, деревья, земля, снова небо. Он кубарем скатился вниз по крутому склону, и замер на дне оврага, окружённый папоротниками и опавшими листьями. Мир над ним не остановился. Птицы пели. Где-то неподалеку ручей журчал по камням. Лес, равнодушный к его боли, его ужасу, его вине, продолжал существовать.       — «Вставай. Беги. Они придут. Они найдут тебя».       Но его тело не двигалось. Ноги были свинцовыми. Руки — каменными. Легкость, которая несла его сквозь бойню, испарилась, оставив после себя давнюю глубокую усталость, которая прижала его к земле, как бабочку к доске.       Всего мгновение, подумал он. Всего лишь мгновение отдыха. Потом я снова побегу.       Ясуо закрыл глаза.       Мир шелестел вокруг — листья, колышущиеся на ветру, мелкие животные, пробирающиеся сквозь подлесок, размеренное, терпеливое сердцебиение дикой природы. Звуки окутывали его, укачивали, тянули в темноту.       Лес обнимал его, лелеял, прятал в своих глубинах. Ветер, любопытствуя, нежно дергал его за капюшон, обнажая лицо, покрытое кровью, слезами и грязью лесной подстилки. Солнце поднималось выше. Тени сужались. И Ясуо, убийца двенадцати, ученик без учителя, брат воина, которого он, возможно, больше никогда не увидит, спал измученно и безмятежно.