Привет, однако

На палубе воняло бензином. Ешма сунул нос в меховой воротник куртки, чихнул, фыркнул. Кисловатый запах мокрого синтоволокна не вдохновлял. Ешма прошелся ближе к носу катера, надеясь на естественный ток воздуха. На лицо тут же шлепнулась как будто влажная простыня, от воротника остро пахнуло псиной. Ешма поежился, подцепил ворот колючего свитера, натянул на подбородок, вздохнул. Впереди простиралась темно-серая вода, берега плыли смутными горбами китов, мотор стучал и пыхтел, заглушая слабый плеск волн. Ешме было неуютно. Он не узнавал ничего вокруг. Негромкий лязг поворотника и чмок открывшейся двери вынесли на палубу клубок спутанных звуков: три мелодии сразу, гомон голосов, звяканье посуды и обиженный бас Хиратовой: — И колбаса кончилась! Скрежет и сочный чавк новеньких прокладок двери опять подарили тишину. Можно подумать, что там, внутри кают-компании сидит сотня народу, а не шесть человек фольклорной экспедиции. — Душно стало? Ешма дернул плечом, вроде как пожал. — Да, душно, — ответил не оборачиваясь. — Рассказал бы пару баек еще, они бы и отстали. Антон Павлович вцепился в поручень обеими руками. Ешма покосился на Антона Павловича, потом на рубку. Там, за стеклом, маячило округлое лицо рулевого. Рулевой Володя Ленин безмятежно смотрел вперед. Антон Павлович же тревожно водил глазами вправо-влево, вниз, на ровно расходящиеся волны, старательно не глядел. — Идите в кают-компанию, Антон Павлович. — Да я все хотел спросить. — Что? — Ешматур, вы же здешний. — Антон Павлович нервно надвинул вязаную шапочку на брови, качнулся и снова сжал в поручень обеими руками. — Да. — Почему вы так мало рассказываете? — Зачем? — удивился Ешма. — Ну как же. Это же кладезь информации, Ешматур Ойхолевич. Вы могли бы заменить десяток фольклорных экспедиций! — Давайте просто Ешма, ок? Антон Павлович, какой фольклор, я же вырос в интернате, в райцентре, потом учился в большом городе. Смутно помню прабабкины колыбельные, так я их рассказал под запись. Вы лучше рулевого нашего попытайте. Ешма сделал еще пару шажков, но на нос не полез, побоялся обзор заслонить. Река катила свои серые воды спокойно и незаметно. Левый берег внезапно надвинулся из тумана одновременно с дребезжащим стуком в стекло. — Володя, можно вас отвлечь? Ешма не стал слушать. Он и так знал, что расскажет Володя Евдокимович Ленин. Еще с интерната знал все его истории наизусть. И про детдом, где воспитательница Лена Турсунбаева фамилию ему дала от щедрот души, и про истопника Евдокима Ырхэу, который вместо отца был Володе и десятку других сирот. А на детские сказки про ходячих мертвецов и руки в стенах фольклористы не обращали внимания. Ешма хмыкнул. Антон Павлович вышел из рубки достаточно быстро, неловко засеменил, перехватывая руками за короткие поручни на стенах всех надстроек. — Чехов, ты там не утоп? На палубу выглянул очкастый Лёва. Вместе с ним вылетел заряд паркого, пропахшего потом, котлетами и спиртом воздуха. И сноп света. — Не дождешься, Толстой. Черт, темнеет уже. Антон Павлович робко шагнул к краю палубы, вытянул шею. Ешме показалось, что и глаза ученого, испуганно округлившиеся, выдвинулись вперед на несуществующих стебельках. — О, госс-с-сп, что это? — захлебнулся воздухом Антон Павлович. И вдруг коротко хохотнул: — Опоры ЛЭП. Мерещится уже всякое. Ешма и Антон Павлович проводили взглядами гигантские кружевные фигуры, как будто шагающие по холмистым лесам через реку, их растопыренные руки с поводьями проводов. По тому, как медленно уплывали в сумерки пугающие железные фермы, стало понятно, что скорость катера далека от привычной людям скорости автомобиля. — Пойду я, — Антон Павлович поёжился, — плыть и плыть еще до этого вашего острова. Ешма обошел весь невеликий кораблик. Заглянул в рубку к Ленину. — Я у тебя посижу немного, да? — Садись, однако. — Поесть принести? — Сникерсы сожрать, однако. — Вовка, я не из экспедиции, помнишь? Ты просто согласился меня подбросить до села, родню навестить. Ленин важно покивал. Потом изволил оторваться от созерцания серой пустоты впереди. — Анчак у меня умная, как сто драконов, упрямая, как одна коза. Говори однако вместо билять, сказала, а то брошу тебя, в тайгу уйду, детей хозяина учить стану. Ешма хрюкнул. Володя засмеялся. — Супа горячего я бы съел, однако. Да пора встать на прикол, темно. — Однако, — со смешком подсказал Ешма. Ленин не ответил, сосредоточенно переключая рычажки на простом пульте. Катер качнуло, вроде бы они развернулись. Что-то железно звякнуло в глубине. — Вот теперь можно выйти, пожрать и поспать, — сказал Володя без малейшего акцента. Довольно крякнул, потянулся всем коротеньким крепким телом, встал. — Ты вроде выше мне показался на причале, — с сомнением сказал Ешма. — Рубка маленький, однако, — хихикнул Володя. Ешма уже на палубе снова огляделся. Левый берег надвинулся черной массой на катер, навис горбами. А река все еще отсвечивала как будто внутренним серым светом. Или отражала хмурое небо. — Я уже забыл, как тут тихо осенью, — сказал Ешма. В ответ из неразличимого леса кто-то заорал, заухал, громко зашумел крыльями. «Ка-а-а», — донеслось из черноты. — Черт, разбудили-таки. — Кого? — Ешма недоуменно обернулся на Володю. — Да уж не Герцена. — А ты знаток, б, хм… однако. — Ешма, давай ты не будешь прикидываться валенком, а? Во-первых, с моей фамилией да не просветиться, бля… однако, было бы странно. Просветителей было дохрена. Однако. Я ж тоже в райцентре учился, на моториста только. Во-вторых, ты сам про себя должен знать все. Не интернатский, чай. Бабки-пробабки были? Ну? — Ну, — согласился Ешма. В груди потеплело, а воротник перестал противно вонять. От берега долетели наконец остро-сладкие, прелые ароматы грибного леса. — Может, пристанем? — Нет, — отрезал Володя. — Не хватало, чтоб датые ученые заблудились. — Были прецеденты? — Были. Пойдем уже есть хочу. В кают-компании было душно, как на кухне дешевого кафе, в котором Ешма подрабатывал когда-то. В густом амбре нескончаемо-праздничного застолья плавали затухающие научные споры. Антон Павлович спал с открытыми глазами и умным своим, немного лошадиным лицом. На втором ярусе импровизированной постели сопели два тела, сплетясь ногами в одинаковых джинсах и одинаковых полосатых носках. Еще двое, имена которых Ешма за сутки успел позабыть, делали вид, что сидят и даже говорят. Доцент Хиратова возвышалась скалой и меланхолично жевала. — Мы быстро, — сказал Володя, протискиваясь мимо столика на камбуз. — Наш капитан не у штурвала, — печально пробасила начальник экспедиции. — Так стоим. Ночь, не видать ни зги. Хиратова всколыхнулась, задела животом стол, вилка звонко свалилась на пол. — Навигатор! — она воздела толстый палец. — Бакены! Взлетно-посадочная. Нет. Это другое. Доцент Хиратова опечалилась. — Людмила Сергеевна, помилуйте, — ответил не спящий, как оказалось, Антон Павлович, — какие навигаторы с бакенами, вы хоть на палубу бы вышли, в рубку заглянули. — А и выйду! Хотя это не доценс... сеноск… не царс-с-ское дело. Хиратова воинственно втянула живот и выпятила грудь, сделала попытку подняться. С третьей встала и направилась к двери. — Как это открывается??? Ешма крутанул поворотник, предупредительно распахнул дверь. Схватил со стола два заветренных листика сыра, торопливо сжевал. Ленин брякал кастрюлями в камбузе и даже не обернулся. — Свежо, — согласилась Людмила Сергеевна с незаданным вопросом. — Куртку принести? — Да и не так темно, — задумалась Хиратова. — Закат? Ешма пожал плечами. — Лодочка, — пискнуло сверху. Ешма задрал голову, судорожно сглотнул, глядя в алые глаза, размером с колесо Белаза. — Хосподи, твоя воля, — прошептала Людмила Сергеевна. — Скажите, что мне это чудится. — Вам это чудится, — механически покивал Ешма. Огромная черная голова склонилась над людьми. — Папа? — неуверенно пропищало чудовище. Ешма прижмурился на миг, сделал глубокий вдох, потянулся вверх. — Нашун, ты зачем провода оборвала? — строго спросил он. — Там новые мультики, — заныла дочка, — смотри какой нос у меня, не как раньше. — Да, — согласился Ешма, — не Буратино, не ухватишь. Черное чудовище радостно заухало, запрыгало, размахивая подолом платьица. — Что-то мне нехорошо, — вяло сказала доцент Хиратова, — луны красные двоятся, ёкаи какие-то ходят неучтенные. — Мир меняется. И мы тоже. И люди. Людмила Сергеевна, там еще кавальдос остался. Хиратова привалилась спиной к двери для надежности, потрясла головой и снова уставилась на танцующую Нашун. — Все, ни ногой больше в экспедицию. Стара я для этого дерьма. Буду дворовой фольклор изучать. — Однако, — Ешма закашлялся. — Не смейтесь, юноша. — Я не смеюсь, — улыбнулся Ешма на «юношу». — Вот и не смейтесь! А где это… Хиратова отлипла от двери, вгляделась в кромешную тьму. — Нашун дома. Спит. Спит, я сказал, — повысил голос Ешма. В небе мелькнули две алых молнии. В лесу зашумел ветер. — К черту. Рэп буду изучать, точно! Сын все слушает, а я как-то мимо, но раз услыхала — это же кладезь! Это же непознанный мир, — возбудилась Хиратова. — Утром разворачиваемся назад! — Ну уж нет, Людмила Сергеевна. Рэп я вам и так послушать дам, у меня накачано. А с родней моей вы просто обязаны познакомиться. Праба печёт изумительные шанежки, а у деда в леднике стоит такая наливка, что вы свой дисер рэпом начитаете, хоть на уйгурском, хоть на русском. Доцент Хиратова задумчиво покачалась на палубе. О борт шлепнуло волной. — Да, решено. Спать и видеть сны. Да как это открывается? Ешма молча помог с хитрым запором корабельной двери, поддержал за локоть начальника экспедиции. — Орлы! Всем изучать дворовой фольклор! — рявкнула она и запнулась о высокий порог. — Поцики тогда уж. Орлы давно сданы в архив, — вяло отозвался Антон Павлович. — Что? А, не важно. Я тут такое видела, — Людмила Сергеевна помолчала. — Нет. Не видела. Или видела? Ешма тихо прикрыл дверь. Постоял, прошел к рубке, куда не достигал лишний свет из окон, сел на ящик. Когда еще доведется побыть в абсолютной тишине и одиночестве. Даже звезд на небе нет. В голове было восхитительно пусто. Воротник куртки пах свежепостиранным игрушечным медведем Нашун. Беззвучно сновали подводные жители, неслышно крались хищники по лесам, мирно спали в норках мыши, эфир гудел для тех, кто слышит. — Хорошо, однако. Ешма прикрыл глаза. Алые точки в небе погасли.