вселенная бесконечна?

      — Молодой человек, а вы не подскажете… каково это — быть счастливым?       Серые глаза смотрели с легкой хитринкой, на тонких губах играла ухмылка. Северус никогда не видел такой странной внешности: эта молодая женщина никогда не будет первой красавицей — хоть к косметологу веди, хоть к стилисту, — однако было в ней что-то гипнотическое, что заставляло взгляд цепляться. На вид ей было лет двадцать пять, в волнистых рыжих волосах серебрилась ранняя седина — гены, вестимо, — вокруг глаз появились первые морщины — жмурится, когда улыбается искренне. Он не сказал бы, что ей это не идет. Это выглядело очень… жизнерадостно? Что-то сегодня его мозг выдает воистину странные оксюмороны.       — С чего вы взяли, что я знаю ответ на этот вопрос?       Северус не назвал бы себя счастливым человеком. Эта незнакомка остановила его на полпути из университета, где он замучился объяснять бездарям-студентам одно и то же по несколько раз, в пустую холодную квартиру, где его никто не ждет, и он тоже, когда придет, ждать никого не будет. Середина октября была промозглой и ветреной, как это всегда и бывает в Лондоне, однако иногда погода балует простых обывателей солнцем, выглядывающим из-за белых облаков.       — Темноглазые люди по определению счастливее, чем люди со светлыми глазами, — пожала плечами его визави и, когда он продолжил движение вниз по улице мимо парка, пристроилась рядом. Ростом она доходила ему до плеч, шла уверенно, кутаясь в зеленое пальто в желтую клеточку и пряча замерзший нос в малиновый шарф. — Даже если они об этом не задумываются.       — И что, как живется со светлыми глазами? — поддержал разговор Северус, не очень понимая его суть и смысл.       — Ужасно, — пожаловалась незнакомка. — Вот вы знаете, что ваша радужка работает, как солнцезащитные очки? В меньшей степени, конечно, но работает ведь! А мне приходится щуриться намного усерднее в солнечную погоду.       Девушка достала из кармана пачку «Честера» и закурила, чиркнув зажигалкой. У нее в ушах были сережки в виде серебряной луны.       — Я не могу проверить правдивость этого утверждения, хотя бы потому, что я химик, и мне очень лень доставать телефон, — усмехнулся Северус.       — О, боже, — удивилась незнакомка, смотря на него и делая очередную затяжку. — Вы химик? Серьезно?       Снейп вскинул бровь: — Я что-то пропустил? В Лондоне появился маньяк, истребляющий химиков, и теперь я вымирающий вид?       Она рассмеялась хриплым смехом и покачала головой: — Нет, конечно. Просто подумала, что у нас будет меньше тем для разговоров, ибо я преподаю историю в универе, полном дураков, которым нафиг не сдался этот предмет.       — ЛАИН? Дайте угадаю, группа К-176? И, постойте, «меньше тем для разговоров»? Я что-то пропустил, и вы решили подружиться? — забросал ее вопросами Северус, и сам испугался такого напора.       Девушка подняла брови и ответила: — Все верно. Нет, не угадали, D-144. Только если вы захотите, — хмыкнула она на последний вопрос.       — Я у них не веду, — вздохнул Снейп. — Странные у вас добровольно-принудительные методы по построению взаимоотношений с коллегами.       — Вы там же батрачите? — изумилась незнакомка, но как-то наигранно, как будто все знала и так, и тут же изменила интонацию. — Какие есть.       У Северуса немного начала кружиться голова от двусторонности их диалога.       — Что-то вроде. И почему мы никогда не пересекались?       — Потому что ЛАИН чертовски большой? — предположила она, заправляя короткую рыжую прядь за ухо.       — А как же общие собрания?       — Я работаю там всего лишь второй год, поэтому, думаю, могло так случиться, что, волею судьбы, один из нас внезапно заболевал, когда нужно было идти на педсовет, — здраво рассудила девушка.       — Логично. И что, нравится?       — Преподавать? Только если умным, схватывающим на лету людям. Остальные кажутся идиотами.       — Как же понимаю, — охотно поддержал ее Северус, в кои-то веки найдя родственную душу в этом вопросе. Все остальные его коллеги говорили, что преподавание — их жизнь.       — Так все-таки? — с вопросительной интонацией произнесла девушка. — Каково это — быть счастливым?       — Эндорфин, дофамин, серотонин, окситоцин, — перечислил Снейп, скидывая с глаз отросшую челку. Нужно стричься.       — Гормоны любви? Серьезно? — поджала губы она. — Я ожидала чего-то более оригинального.       — Простите, что разочаровал, — весело сказал мужчина. — Северус Снейп.       — Что? — не поняла девушка.       — Меня зовут Северус Снейп.       — Меня зовут Евгения Кастальская, а еще частенько замуж, — хитро улыбнулась теперь уже не незнакомка. — Но я всем отказываю. Кстати, можно просто Джейн. Или Женя, если язык не сломается.       Она протянула руку, и Северус вдруг понял, что они опять остановились посередине тротуара. Проходящие мимо люди недовольно хмурились и обходили их стороной. Он принял рукопожатие. Ладонь ее оказалась удивительно сильной и шершавой, словно этими руками что-то делали помимо нажимания на кнопки мыши и стучания по клавиатуре.       — Вы русская?       — Нет, я гангстер, — Евгения ответила на глупый вопрос древним мемом и ухмыльнулась.       А Северусу вдруг подумалось, что упомянутый дофамин начал вырабатываться в его мозгу быстрее, чем обычно, и виной этому не яркий свет от телефона или солнца (которого не наблюдалось на небе уже неделю), а эта странная рыжая девушка.

***

      Она все-таки затащила его к себе домой, аргументировав это тем, что у нее есть специи для глинтвейна и кот. Кот, кстати, был черного цвета и сидел у него на коленях уже вторую половину часа, оставляя шерсть на серых джинсах и изредка моргая черными же глазами. Женя точно ведьма: рыжая, неординарная, да еще и черный кот прилагается по мирской классике и задумке многочисленных писателей и сценаристов.       Кастальская, тем временем, закидывала в кастрюлю, полную вишневого сока — «Простите, Северус, но я не пью алкоголь, вы вынуждены смириться», — всякие сушеные цитрусы ярких жизнерадостных оттенков. Она засучила рукава длинного кардигана в веселую бордово-лимонную полоску и щурилась на внезапно вышедшее из-за тяжелых облаков закатное солнце. В ее квартире окна были расположены очень удачно — смотрели точно на запад. Поэтому утром можно было не беспокоиться, что небесное светило вдруг заглянет в дом и будет будить яркими лучами, пытаясь обогатить организм витамином Д (через стеклопакеты, да), а вечером была прекрасная возможность любоваться закатом — тринадцатый этаж, как-никак.       Если не думать о пространстве, в котором Северус находился, с точки зрения заядлого риелтора, то… эта кухня была, наверное, самым комфортным местом в мире. И комфортным не физически, а духовно. Душа его отдыхала, когда он сидел на мягком фиолетовом диване, который явно повидал еще конец прошлого века, гладил кота, свернувшегося в клубок у него на коленях, смотрел на лучи солнца, красиво ложащиеся на стены, покрытые странными листами бумаги — в этой квартире можно было заметить внезапные рисунки формата А5, какие-то распечатки, списки покупок и просто заметки, развешанные по всему периметру помещения, — и наблюдал за тем, как Женя что-то делала с почти готовым глинтвейном.       Она опускала в вишневый сок, томящийся на горячей плите, обычный ртутный термометр.       — Если вы сейчас сварите ядовитый глинтвейн, я уйду и заберу с собой вашего кота. А то еще отравите ненароком, — предупредил ее Северус, с опаской смотря на манипуляции девушки.       Кстати говоря, забавно было то, что, оказывается, она была его старше. Ему в будущем году должно исполниться тридцать один, а ей в ноябре будет тридцать пять. Он ошибся в своих расчетах на целых десять лет. В самом деле, Северус подозревает, что у большинства женщин в этом мире есть какая-то своя особая магия: очень резко и быстро взрослеть, но медленно стареть.       Кастальская фыркнула и ответила: — Это настоящий ртутный термометр, и он выдерживает температуру под плюс шестьсот градусов по Цельсию. А у меня всего семьдесят. Я же не спиртовой использую.       — Зачем вам вообще градусник?       — Чтобы глинтвейн был горячим, но не обжигающим, — просто сказала она, словно это должно что-то объяснять.       — А на глаз?       — А вы определяете температуру глазами?       Северус с укоризной посмотрел на нее: — Если вы не знали, это такое выражение. Вы можете попробовать глинтвейн с ложки.       — Я предпочитаю делать все точно по рецепту. Иначе я могу взорвать квартиру.       — В самом деле? — удивился Снейп. Ее уверенные движения выглядели так, словно она готовила этот чертов глинтвейн с самого детства.       — Я и кухня — вещи несовместимые.       — Не замечал.       — Лет в пятнадцать я чуть не устроила пожар, пытаясь приготовить макароны, — парировала Женя, откладывая термометр и накрывая кастрюлю крышкой.       — Охотно верю, — согласился Северус, смотря на девушку, которая, наконец, села на стул напротив, подогнув левую ногу под себя. Широкие коричневые штаны пошли складками, а босые ступни оказались узкими и тонкими, как, впрочем, и их хозяйка. Женя выглядела обманчиво-хрупко, но Снейп самолично видел турник, которым явно пользовались, в дверном проеме, ведущем в комнату.       Кастальская вдруг завела руку за спинку углового светло-коричневого дивана, обивка которого уже пошла трещинами, щелкнула каким-то выключателем, и комнату озарил мистический сиреневый цвет. Солнце уже почти зашло за дома, видневшиеся на горизонте, и кухня постепенно опустилась в ночной мрак. Затем девушка протянула руку к торшеру, стоящему за вторым диваном в углу (зачем ей столько сидячих мест на кухне?), и включила сразу две лампочки, теперь горящие приятным теплым светом. Кот внезапно вонзил когти в его ногу и спрыгнул на пол.       — Вы ничего не имеете против гречки с грибами и курицей? — спросила Женя после минутного молчания. Почему-то тишина не напрягала, и Северусу не хотелось судорожно начать искать тему для разговора. Сейчас ему думалось, что она сама придет в виде взбалмошной рыжеволосой женщины.       — Что, простите? — изумился он, едва до него дошла суть вопроса.       Дело в том, что — исключительно в его представлении, конечно — гречку ели только птицы: в зоомагазинах продавались пакетики с измельченной крупой. Эта сумасшедшая женщина что, возомнила себя птицей? Северус не согласен: он Женю с первой же минуты знакомства видел только в лисьем амплуа.       — Ну, гречка? — полувопросительно повторяет Кастальская, в замешательстве смотря на него. Затем светлеет лицом и смеется: — А, я совсем забыла. Вы, англичане, такие снобы, что не едите простую гречневую крупу. Мне приходится покупать ее с каких-то левых сайтов в Сети, ибо в супермаркетах ее не продают. А в России это один из ведущих продуктов. Это вкусно, Северус. И полезно.       — Чем может быть полезен корм для птиц? — нахмурился Снейп, совсем не понимая русскую культуру.       — В ней содержится легко усваиваемый белок, а еще она выводит из организма токсины. Ну, это то, что я знаю, — добавила она, доставая из холодильника (дверца которого, к слову, была девственно чиста. Тем интереснее был вопрос о том, с какой целью нужно развешивать по стенам списки покупок, просто напоминания о каком-нибудь мероприятии или записки-наблюдения о жизни, в стиле «сегодня дождь как-то по особенному лил: не по диагонали, а ровно вниз») какой-то ковш и пару тарелок из шкафчика над раковиной.       — Ладно, уговорили, — сдался Северус, хотя ничего из этого его не убедило. Просто на этой волшебной кухне почему-то не хотелось настаивать, упираться лбом и ссориться даже по пустякам. И гречку попробовать почему-то хотелось.       Когда запищала микроволновка, Женя погасила огонь на плите, достала две кружки и большим половником для супа разлила глинтвейн по чашкам. По комнате витал одуряющий аромат пряностей, вишни и яблок.       Гречка выглядела нормально. Совсем адекватно и удобоваримо. А его языковые рецепторы сигнализировали, что это еще и очень вкусно.       Северус не преминул об этом сказать, собственно, самому повару, а затем сам же и удивился: с какого это перепугу он стал таким мягким и доброжелательным? В любое другое время он бы сказал, что это «нормально», и то, если бы спросили. Магия, не иначе.       — Благодарю, — хмыкнула Женя, натыкивая на вилку кусок курицы. — Чтобы понять, как это правильно приготовить, мне пришлось приобрести термощуп. Я не знала, как еще догадаться о готовности мяса.       Н-да, судя по всему, она тот еще бытовой инвалид.       — Горе вы луковое, — покачал головой Северус, наблюдая, как долька апельсина перекатывается в ярко-синей кружке с белыми самолетиками. — Мне впору приходить к вам и готовить на неделю вперед.       — О, вы умеете? — вскинула брови Женя.       — Мужчины в принципе готовят лучше женщин.       — Мужчины очень редко готовят, в отличие от женщин. Обычный патриархальный стереотип, воплощенный в жизнь, — отбрила Кастальская. — И никто не переплюнет мою бабушку по маминой линии. Готовила она восхитительно.       — Поверю на слово.       — Что-то вы сегодня много верите.       — Это плохо?       — Нет, наоборот. Верить нужно даже в самые темные времена.       После этой фразы воцарилось молчание, нарушаемое лишь мурчанием кота, который пришел на диван обратно и улегся рядом с бедром Северуса, и дождем, бьющим тяжелыми каплями по сливу. Погода сегодня, видимо, решила показать все свои возможности. Он не удивится, если сейчас вдруг пойдет снег; будет очень в кассу.       Когда тарелки были сгружены в раковину (еще одно расхождение в менталитетах: почти все англичане после приема пищи сразу моют за собой грязную посуду. Хотя, в век технологий они, скорее всего, просто убирают ее в посудомойку), Кастальская предложила перебраться в комнату.       Оказалось, в этой квартире всего одна комната, что, впрочем, неудивительно — владелица-то тоже всего одна. Спальня поддерживала атмосферу кухни: на стены приклеены на обычный прозрачный скотч множество листков бумаги разных форматов и расцветок. Сознание зацепило один из них.       «НАПОМИНАНИЕ: ВСЕЛЕННАЯ БЕСКОНЕЧНА», — глаголил черными английскими (это, наверное, первая записка не на русском языке, попавшаяся ему на глаза) буквами лист А5, полностью закрашенный в фиолетовый. Чуть ниже черным маркером была нарисована в нарочито детском стиле абстракция из космических объектов: звезд, лун, планет…       Он заметил странный взгляд Жени и отвел глаза от картинки, начав рассматривать саму комнату.       Вдоль стены стоял диван, накрытый зелено-пурпурным пледом, небольшой шкаф продолжал линию, упираясь в стену с окном, а рабочий стол из темного дерева притулился под картиной, на которой было изображен психоделический морской пейзаж в сиренево-желтых тонах. На нем лежала воистину большая стопка каких-то старых книг, странные предметы наподобие шабера, плоскогубцев и кисточек всевозможных форм и большое ведерко с фломастерами, карандашами и ручками. В углу притаилось фортепиано: оно было старым, чуть ли не раритет. На нем стояла гитара с защелкнутым на грифе каподастром. Всю эту нехитрую конструкцию завершала гирлянда из разноцветных бумажных журавликов, протянувшаяся с карниза до самого стола.       — Вы играете?       Кастальская вскинула бровь и ответила: — Нет, на этих инструментах играет моя тринадцатилетняя дочь. Кстати говоря, она скоро вернется с кружка по лепке из глины, и я представлю вас как ее блудного папашу, который впервые за тринадцать лет вернулся домой.       На мгновение Северус даже поверил — так невозмутимо говорила Женя, но когда она фыркнула, глядя на его лицо, в данный момент выражающее очень сложную эмоцию, он понял, что его обдурили. Причем легко и просто. Что с ним сделали в этой квартире? Может, в глинтвейне был какой-нибудь незаметный препарат, туманящий сознание?       — Видели бы вы себя, Северус! — забавляясь, воскликнула Кастальская и села на ковер по-турецки. — Садитесь, чего стоите? В ногах правды нет.       Снейп хмыкнул и сел напротив. Кот спрятал лапки и следил за ними умными черными глазами.       — Сыграете? — А вы хотите слушать? — дернула уголком губ Женя.       — Я бы не спрашивал, если бы не хотел.       — Обычно люди интересуются, а потом начинают критиковать.       — Я в музыке вообще ничего не смыслю, так что можете быть спокойны.       Что-то в этом диалоге было… Северус не мог понять, что. Как будто это уже с ним происходило. Вязкое чувство дежавю никак не хотело уходить с языка. Хотя, может быть, в этом виноват дешевый вишневый сок со специями, который Кастальская назвала глинтвейном.       Он не заметил, как девушка взяла гитару, отложила каподастр на пол и чуть подкрутила колки.       Запела она на русском, и, хотя Северус точно не должен был понимать слова, но какая-то неведомая сила начала выцарапывать перевод на извилинах его мозга.       — Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене, И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине… — ее голос был низким и хриплым. Почему-то ему подумалось, что оригинал исполнял мужчина в возрасте.       — Где твои крылья, которые нравились мне? Где твои крылья, которые нравились мне?       Кастальская подняла взгляд со струн гитары и посмотрела прямо ему в глаза. В глубине кристально-чистой серой радужки появился теплый медный огонек, отчего-то знакомый и случайно им забытый.       Она доиграла последние аккорды в абсолютной тишине, а Северус задохнулся внезапным узнаванием.       — О’Двайер?

***

      Северус никогда не был счастливым в этой, крайней своей жизни и самонадеянно думал, что так оно и будет всегда, однако внезапный философский вопрос не такой уж и незнакомки, остановивший его в череде пустых и бессмысленных перебежек «работа-дом-работа…», решил все за него. Какой уж там окситоцин, когда есть странная женщина с двойным именем из разных вселенных и таким родным взглядом серых глаз?