fin

             Судьбу невозможно обойти, и раз уж так, то теперь фурина предпочла бы оставаться в неведении, не знать о пророчестве, быть самым обычным правителем или просто человеком. Она не хотела такой правды, хотя правда и была мечтой всего ее существования, но нет.. лишь сейчас она поняла, что самое ужасное свойство нечетких желаний - возможность сбыться. Она всю жизнь прожила в этом аду, все свое существование, все эти пять с лишним веков были сплошным страданием, а плод ее адских трудов так и не представился. Не думать о произошедшем не представлялось возможным, ведь теперь ее сцена - пустырь болезненно спокойных вод ее родного Фонтейна. Они были спокойны, как ослабевший ягненок перед смертью, как старец лежащий на койке и готовящийся к отплытию, но Фурине теперь было некуда плыть. Незачем, а она впрочем и не хотела. И даже не знала, хочет ли отвлекаться от этой боли или она хочет пострадать за тех, кого не смогла спасти? Все это время она была ужасной плаксой, проблема людей и их несовершенство - слишком большое сердце. У богов оно всегда маленькое, обычно в форме песочных часиков, мааленькое, не больше мизинчика, его хватает лишь на любовь к своему народу и стране. Но фурина всегда была обычным человеком, нет, даже не так, ее сердце было даже больше чем обычное, человеческое. Какой же из человека актер, если он не может прочувствовать самые разные роли? Люди, рожденные с маленьким сердцем на такое не способны.       И теперь она сидит на своем приторном троне, обитым мясом алого бархата, глядит на бесконечную болезенно-меланхоличную, муаровую рябь затихшего моря. Теперь ее трон не гаснет на фоне великолепной софитовой леди, ее мокрые волосы ( хотя уже порядком высохшие, потому напоминающие местами воздушный, полупрозрачный пух ) сливались с поверхностью спинки трона. Даже здесь, на самой высокой точке Фонтейна, когда-то величаво возвышающегося над сушей, даже отсюда невозможно было охватить весь масштаб катастрофы. И теперь она сидит на промокшей насквозь бархатной подушке, полускрючившись, полуповиснув на собственной оси, она сидела и оплакивала бессильно всех тех, кого не смогла спасти.       Сзади послышались хлюпающие медленные шаги по плите, почти полностью погрузившейся под воду. Пуча глаза и вздрагивая, девушка обернулась. Мокрое пальто, потяжелевшие от воды тяжкие манжеты, прилипшие к лицу, как пчелы к пыльце, снежные волосы и некогда статный, теперь же раздосадованно-отчаянный разлет плеч. Чрезмерно большое сердце девушки йокнуло, хотя у нее уже и не было сил любить. Но нет, же главное в его образе были не аристократический верх, не массивные плечики на пальто (да даже не плечики, плечища, делающие его еще более величавым), не длинные шелковые, словно нити тутового шелкопряда локоны, заколотые невероятными заколками, не даже его руки в укороченных перчатках (ох, его руки, ладони, персты, что были пределом мечтаний Леди) нет, даже не они. Его глаза. Запредельно серые как обычно, но все такие же прекрасные, отражающие буквально душу, большие с длинными элегантными ресницами, молящие о справедливости и обливающиеся горячим растаявшим снегом. Она до всего узнавала его по глазам и по ним узнавала его без всего. Или по шагам, нет же, мозг отказывался работать, но обессиленное чувство легкого, самого что ни на есть легкого облегчения, что он здесь и все таки не оставил ее..       Губы порядком расслабившиеся, наглотавшиеся соленой жидкости, скривились уголками, а девушка, обжигая глаза горечью, пыталась проглотить ком вставший поперек горла, прямо в зоне адамового яблока. Его мокрые штанины волочились вслед за ним, издавая этот тягостный звук, воды волновались, но он даже не смотрел себе под ноги. Девушке удалось лишь коротко вздохнуть и вновь потерять возможность дышать, издав нервозный тонкий всхлип, как самую мягкую, верхнюю нотку на лире. Только грязнее, потому что она человек, а всхлип разбитого человека никогда не будет столь же чист как нота игрового инструмента, даже будь он расстроен, грусть инструмента порядком отличается от человеческой грусти.       Он медленно подошёл к ней, оставаясь таким же невыносимо прекрасным и нежным, полукосясь, подгоняемый таким же комом в горле, пал на колени и взял ладошку дамы в руки. Прижимая ко лбу руку во взмокшей перчатке, зажмурился холокостно, унимая щепки горчицы меж ресницами, рассыпанной прямо на блестящее глазное яблоко. Тяжело вздыхая и унимая боль и между тем облегчение от встречи, поднял голову и стал расцеловывать ладонь белокурой. Его поцелуи падали с рук его и тыльной стороны ее кисти на изгибы коленок и поверхность бледных бёдер. Она беззвучно плакала, глядя на него и закрывая свободной рукой рот. Ледяной жар обжигал ее изнутри, с ним стало легче. С ним боль стала немного терпимее. «мне жаль» Все, что можно был сейчас сказать. Ни к чему говорить, что все будет хорошо и все непременно устаканиться. Все уже устаканилось, правда не в самой приятной проекции. И даже так излюбленное «я люблю вас» сейчас было неуместно, хотя казалось бы, оно всегда уместно, когда он рядом с ней. Ничего не будет хорошо, потому что его поцелуи были фантомны, в то время как ее слёзы - действительны. Нет.. его здесь не было.. от этого было больнее вдвое, а то и втрое. Я скучаю по вас… Хрипя и скуля, безнадежно протянула девушка, маниакально, насильно утыкая свое лицо в колени. Это тоже было более менее уместно. *** Последнее сожаление сопровождалось нуарной болью. Она правда осталась совершенно одна. Она даже не смогла полюбить его еще немного, хотя разум ее и видел его до сих пор. В каждой волнительной ряби всепоглощающей воды. Она подумала, что он все таки мог бы прийти к ней.. и они бы сидели вместе. Ничейный сын и ничейная дочерь. *** Под водой было не так холодно. Она обманчиво утягивала в свои волны. Когда у человека ничего нет, он наслаждается каждой мелочью, появляющейся у него, и первое время Фурина неуверенно бродила по краю скользкой плиты, проникаясь чувствами к своей губительнице. Вода хлопала по худым щиколоткам, пока белокурая не соскользнула. Тогда она увидела, что творится под водой. Все было поглощено ею. Все улицы, дома, окна. Тела иностранцев, что не успели выплыть из под толщи жидкой геенны. И теперь она тоже утопала. Самая последняя, но и не крайняя. *** Сил и нужды выйти на поверхность не было, белокурые волосы, словно перистые облака размазались вокруг нее. Акварель любит воду, но Фурина теперь ее ненавидит. Эгоистичные мысли крались в голову. Ей не нужен Фонтейн, она хотела только его. Природа этих мыслей ей была не ясна, потому она винила себя в том, что была ужасным правителем. Но правда в том, что правителем она никогда и не была. В ее слишком большом сердце была любовь к одному прелестному созданию, но места на целую страну и во всем человеческом теле не хватило бы. Хватило бы Фокалорс, ныне запертой в Оратрис Меканик Д’анализ Кардиналь. Она оказалась заперта в клетке, некогда бывшей ее гильотиной. Ей так сильно опротивела вода, мерзкая смесь водорода и кислорода. Так разве запереть себя под водой - не будет достойным наказанием? Захлебнувшись собственными слезами, она могла бы освободиться?