О ком пишут книги

Чонгук хорошо знает Тэхёна. Если бы его попросили, он смог бы разложить Тэхёна по октавам, по нотам, распял бы его всего на нотном стане, а потом сыграл бы свой первый и последний в жизни похоронный марш по этим нотам. Выражение «от головы до пят» ему не подходит, потому что Чонгук порой задумывается о том, что знает Тэхёна даже изнутри. Каким боком и к кому поворачивается сердце того, почему сейчас дернулся под тонкой кожей кадык, какие сакральные мысли прячутся в черепной коробке. Он всего Тэхёна знает. Тот, например, когда смущается, всегда тычется подушечкой указательного пальца в родинку на самом кончике носа. Кусает губы, низко опуская голову, когда смеется, но пытается не показывать. Он заламывает пальцы и кусает кожу на запястье, когда нервничает, и постукивает ногой по полу, когда думает. Когда обидно — сухо усмехается, обязательно левым уголком губ, а когда счастлив — сияет квадратной улыбкой на весь мир. Он всегда пытается сожрать свою родинку на нижней губе, когда встает перед сложным выбором и никак не может определиться. Когда не может уснуть, считает до ста, загибая пальцы на руках. Если кто-то говорит слишком громко, то морщит кончик носа, а когда слишком тихо, то склоняет голову к плечу, прислушиваясь. Чонгук мог бы бесконечно так продолжать, потому что он Тэхёна знает всего. Каждый оттенок его настроения, каждый малейший жест. И это, наверное, нормально в их ситуации. Они же лучшие друзья. Не те друзья, о которых пишут книги и снимают фильмы. О которых, быть может, мечтают многие. Не те самые, что с пеленок вместе и неразлучны всегда, везде, в любой, мать вашу, ситуации. Не те, что выбирают исключительно друг друга, а потом внезапно оказываются в одной постели. Совсем нет. Как же хочется, чтобы да. Нет, они правда с пеленок вместе. Погодки, что росли друг с другом под пристальными взорами мам, пошли в одну школу, класс и, боже, даже университет. Они действительно могут закончить фразу друг за друга и практически в каждой ситуации правда выберут именно друг друга. Ключевое слово «практически». Потому что, как бы хорошо Чонгук Тэхёна ни знал, он понятия не имеет, что выберет его друг, если ревнивый парень того внезапно поставит ультиматум. Потому что Тэхён в свои двадцать два мечтает о семье и считает, что нет ничего дороже ее, а Чонгук... А Чонгук не знает, что будет делать, если однажды выберут все-таки не его. Они же лучшие друзья. Не те, о которых пишут в книжках, потому что о таких не напишут. Они, наверное, обычные. Они, наверное, слишком буквально понимают слово «друзья». Оно вклинивается между ними, создавая дистанцию, и именно поэтому Чонгук никогда не положит свою голову на плечо Тэхёна. Именно поэтому Тэхён никогда не завалится лежать на Чонгука. Именно поэтому, вопреки всевозможным фильмам про таких вот «лучших друзей», они спят на раздельных кроватях. Вместе — никогда. Именно поэтому они никогда не переживали ту самую стадию, что закладывает самое мерзкое, но отчего-то необходимое зерно сомнения. Ту стадию, когда один просит другого научить целоваться. А потом вы целуетесь, целуетесь, целуетесь, пока до брачного кольца не доцелуетесь. Черта с два. Чонгук просто знает, что Тэхён научился целоваться с Вонхо из параллели, когда у них закрутилось какое-то подобие романа. Тэхён просто знает, что Чонгук в свои семнадцать всю ночь напролет целовал какого-то левого парня из клуба. У того была родинка на носу. О последнем Тэхён не знает. И слава богу. Они до отвратительного правильные лучшие друзья. Те самые, что не спят вместе в одной кровати и никогда не нарушают личное пространство друг друга, не лезут в личную жизнь, помогая только тогда, когда попросят, и спокойно существуя дифференцированно друг о друга. Идеальные лучшие друзья. Иногда Чонгуку кажется, что в нем от себя ничего нет. Что забери у него Тэхёна, закончится и весь Чонгук тоже. Будто он все эти годы только и впитывал как губка, забирая у Тэхёна все ему ненужное. Не зря же им так часто говорят, что они похожи. Конечно похожи. Чонгук же гребаный Спанч Боб, желтая губка, безропотно впитывающая в себя все, что может дать ему Тэхён. А Тэхён даже не Патрик, нет. В детском мультике нет такого персонажа, который смог бы охарактеризовать Тэхёна. Разве что планктон, но выкрасть он пытается не рецепт бургера, а сердце Чонгука. Весьма успешно, между прочим. Он в Тэхёне весь настолько, что порой даже не понимает, где мысли его, а где Тэхёна. Где в нем, Чонгуке, заканчивается его глупая, бесчеловечная любовь и начинается сам Чонгук, без всяких примесей. Вероятно, в параллельной вселенной. — Чонгук, ты чего? Произошло короткое залипание, вот чего. Чонгук промаргивается, фокусирует зрение на любимом лице напротив. Очень хочется покурить. Много чего хочется, на самом деле, не только курить, но Чонгук перебирает пальцами воздух, глубоко и размеренно набирая воздух в легкие. Шумно выдыхает. — Все норм, — отмахивается, — задумался. Тэхён понимающе кивает, тут же отворачиваясь. Конечно, у него в душе не происходят такие вот перемычки, замыкания, пробки не выбивает к чертям. Он человек сложенный, цельный, без примесей. К таким люди тянутся в любое время, в любую эру и эпоху, потому что те себя — любят. Не так любят, как когда корона кончиком разрезает пушистые облака, а как когда правильно. Как нужно. Как успешные и харизматичные люди. Ему не нужно большую часть дня просто рефлексировать, потому что в голове все ясно и разложено по полочкам, он четко знает, чего хочет, правильно подбирает фразы и, кажется, никогда не сомневается. А Чонгук вот любит Тэхёна. Кажется, только его и любит. — Что решили в итоге? — двигается чуть ближе, к краю дивана, выглядывая из-за плеча Тэхёна. Мысль упереться подбородком гонит, только лишь глаза прикрывает и тянет запах парфюма как умалишенный. Как наркоман, дорвавшийся до очередной дозы. Никогда не бывает достаточно. Тэхён разводит руки в стороны и кивает взглядом на стол, поджимая губы. Недоволен. Чонгуку не надо смотреть, чтобы узнать — монополия. Прям как Тэхён не любит. Чонгук, если честно, ее тоже не любит, но это неудивительно. Вряд ли в нем найдется что-то, что не любит Тэхён, но любит Чонгук. Они не два кусочка одного пазла, идеально дополняющие друг друга. Они, черт возьми, две одинаковые пазлинки, нуждающиеся в своей идеальной половинке. — Ну серьезно? — закатывает глаза, — Юнги-хён, это уже не смешно. На него шикают, зыркают многозначительно, мол, ничего ты не понимаешь, мелкий, это репетиция взрослой жизни. Надо научиться управлять своими финансами. И если верить итогам этой игры, то Чонгук станет разве что бомжом. Он не уверен — никогда в монополию не доигрывал. Он вообще не знает никого, кто когда-нибудь в нее доигрывал. Может, Юнги разве что, гребанный монополеоман. — Да ладно тебе, — Чимин хихикает, — щас быстро по всем налогам пройдешься, обнищаешь, и можно идти спать. — А можно спать сразу? — бубнит недовольно Чонгук. У него взгляды всегда магнитятся к одному Тэхёну, вопреки закону физики об одинаковых полюсах. Это как константа, неизменный исход всех его попыток сделать хоть что-нибудь. Юнги раскладывает карточки, считает деньги, бросает кубики, горит предвкушающим кровожадным взглядом. Наверное, Чонгук не уверен. Смотрит-то не туда. Тэхён всегда на монополии пытается слиться с любой из поверхностей, лишь бы не играть. Он ведь тоже собирает все налоги и дай бог попадает на какую-нибудь улочку, на которую потом, кроме него или разве что Чонгука, больше никто никогда не попадает. Оттого и прячется куда угодно, старается слиться с подушками дивана или просто слиться. С игры или из комнаты. Любовь Юнги к монополии понятна — он самый главный магнат, что живет в какой-то задрипанной однушке на окраине города и строит каменное лицо, когда ему об этом напоминают. Он готов грызться за лишние воны, что в жизни, что в игре, а Чонгуку, если честно, плевать. Не тогда, когда Тэхён либо делает вид, либо реально засыпает. Если делает вид, то это, черт возьми, гениально. Настолько, что Чонгук встает со своего насиженного места, склоняется ближе, кончиком пальца раздвигая упругие кудряшки. — Спит? — спрашивает Чимин. — Вроде да, — шепотом. Юнги смято матерится за спиной, собирая разложенные на Тэхёна бумажки обратно. — Я тоже пас, — мычит, мягко оглаживая чужое предплечье. Сейчас можно. Пока Тэхён спит, Чонгуку можно немного подышать. Можно притворяться чуть меньше. Можно- — Э-эй! Юнги, понятное дело, недоволен. Кто ж будет доволен, когда с любимой игры сливаются почти все в компании? Скоро Джин придет. У него подработка поздняя, только к двенадцати и завалится. Тоже, правда, спать сразу же, и только с утра вольется в строй, но кого это волнует? Точно не их с Тэхёном… А они пойдут по своим кроватям. В этом доме же их предостаточно. Серьезно, почему родители Чимина отдали предпочтение не крошечному дачному домику, а чертовому особняку, где поместится вся семья Чимина, пять будущих детей Тэхёна, его жена, свекровь и свекр, и потом еще место останется? Это просто нечестно. — Тэ, — выдыхает, протянув ладонь к лицу. Руки всегда коротит, сводит в такие моменты, потому что страшно и хочется. Страшно хочется. Хочется, но страшно. Потому что Чонгук Тэхёна знает. Знает, в какой позе тот любит спать, какими гелями для душа пользуется, что предпочитает на завтрак, обед и ужин, какой его идеальный тип парней и что тот абсолютно, вот нихрена не соображает в полусонном состоянии. Не только не соображает, но еще и не помнит нихрена потом на утро. Но несмотря на все это Чонгуку иногда кажется, что он о Тэхёне ничего не знает. Потому что сейчас, в это самое мгновение, когда ладонь все же касается щеки, смахнув черные кудри со лба, когда взгляд против воли затапливается нежностью, когда улыбка сама рвется на лицо, тот только ластится ближе и не размыкая век едва слышно бормочет: — Чонгу? — М-м. Тот тянет с глупой радостью, так и оседая на пятки около дивана. Плевать, что Чимин с Юнги смотрят. Плевать, что он нагло нарушает ими же, Чонгуком и Тэхёном, установленные границы. Плевать, что пользуется чужой слабостью. Он же сам перед Тэхёном просто невозможно слаб. — Вставай, Тэ, — скользит большим пальцем по скуле, — ляжешь в комнате. Ему в ответ морщатся всем лицом, кривятся. Показательно надувают губы, мол не хочу, и Чонгук готов заверещать от восторга. Каждый раз готов, когда его не отталкивают. Проблема в том, что Тэхён не отталкивает никогда, просто Чонгук касается только вот сейчас. В такие моменты, когда тело максимально расслабляется и без страха подпускает только самых близких. Чонгук задыхается от мысли, что Тэхён настолько ему доверяет. Еще больше задыхается от того, что это все не больше, чем мгновения. — Не дойду, — ожидаемо протестует хриплым шепотом. — Мне на ручках тебя, что ли, понести? — А ты можешь? — Тэхён слабо улыбается, не раскрывая глаз. У Чонгука в груди каша. — Если соберу твоей головой пару дверных косяков, не ори на меня с утра. — Не буду, — выдыхает. Чонгук тоже выдыхает. Он всегда слаб. Слаб ужасно, особенно перед таким Тэхёном. Хотя он, наверное, слаб перед любым Тэхёном. Если бы тот попросил, Чонгук бы даже ушел. Ушел и умер бы где-то на полпути. Со вздохом тянет Тэхёна за запястья, осторожно так, бережно, вынуждая сесть. Тот морщится, жмурится, улыбается уголками губ, протягивая руки, а потом обматывает их вокруг шеи на манер петли. Забавно, что Чонгук может дышать, только болтаясь в такой петле. Подхватывает под коленками, осторожно вставая с дивана. Перехватывает задумчивый взгляд Юнги — тот катает ладонью кубик по столу, хмыкает чему-то своему, пока Чимин сбежал суетиться по поводу комнаты. Готовит, видимо, ложе. Простите, два ложа. Они в коридоре и пересекаются. Чимин, вечно крутящийся и нервничающий, что не слушает просьб говорить тише, и нереально счастливый Чонгук — Тэхён уткнулся ему носом в шею и, кажется, сопит. Пусть сопит дальше. — Я там все застелил. На втором положи его, пусть поспит. У нас все неделю пары были ранние, устал, навер- — Чимин, мы в одной группе все вместе учимся, — Чонгук хихикает. — А, — тот хлопает себя по лбу, — мне, видимо, тоже спать пора. Ты, кстати, потом придешь? Или тоже спать? — Посмотрим. — Ну, если что, ты ложись, где обычно, я уже все постелил. Чонгук тихо угукает, крепче перехватывая Тэхёна. Чуть шатается на ступеньках, заползая на второй этаж. Если бы он мог, то превратился бы в черепаху. Или улитку. Лишь бы путь не заканчивался, боже. И почему дом такой большой, а коридоры короткие? В комнате прохладно и свежо. Лунный свет чуть проникает через прозрачный тюль, падая полосами на постель. За окном желтый круг фонаря вдалеке. Чонгук на этом моменте заканчивается, замирая посреди комнаты. Надо просто положить его на кровать. Чуть растормошить, чтобы переоделся, и уйти. Просто уйти. Как всегда, может, не сразу, но уходит. Как всегда делает. Просто- — Тэ? — шепчет. — М? У Чонгука табун мурашек от шеи по поясницы. Холодный кончик носа тычется в кожу, руки будто крепче стягивают невидимую петлю. — Тебе надо переодеться, — силой воли расслабляет руки, — Чимин уже все постелил, так что сразу можешь ле- Тэхён что-то ворчит ему в шею, напрочь отказываясь слезать. Вот почему Чонгуку иногда кажется, что он совершенно не знает Тэхёна. Так и замирает, по инерции снова подхватив чужие ноги под коленками. Растерянно моргает в темноту комнаты. Собственное сердце неприятно грохочет в ушах. — А ты куда? — Как куда? — устало смеется, — тоже спать. — Куда? — Где обычно. Петля на шее становится еще туже. — А ты… — тот будто тянет с сомнением, чуть приподнимая голову с плеча, — ты можешь лечь со мной? Честное слово, Чонгук не удивится, если Тэхён попросит почитать ему сказку. Не только не удивится, но еще и не откажет ему. Правда у Чонгука из арсенала только сказки братьев Гримм, и вряд ли Тэхёну понравится слушать такое перед сном. — Чтобы ты утром от шока скинул меня с кровати? — качает головой, — ну уж нет. — Не скину, — тот тоже тихо смеется, — правда не скину, — добавляет еще тише, — обещаю. Чонгук пошатывается на месте. Нет, они часто проходили такое. Тэхён иногда лунатит и выдает поистине несусветную чушь с самым бодрым лицом на свете. Однажды он вообще довел Чонгука до инфаркта, когда приперся к нему в комнату во втором часу ночи и начал судорожно шариться в шкафу. На закономерный вопрос сначала обосравшегося и обматерившего весь свет Чонгука: — Ты че творишь? Он будничным тоном ответил: — Ищу углекислый газ. Чонгук потер лицо ладонями, все еще не догоняя с просони. — Чего, нахуй? — Углекислый газ, — Тэхён повернулся к нему, зажав в руках две футболки и жадно к ним принюхиваясь, — растения без фотосинтеза сдохнут. — Какие, блять, растения? Тэ, ты, — Чонгук раздраженно скинул с себя одеяло, вскакивая с кровати, — накурился что ли, господи? И нет, Тэхён не проснулся. Тэхён ярко, солнечно даже улыбнулся, подцепив кончиками пальцев на тот момент уже немного вымывшиеся и еще не подкрашенные снова в синий, оттого и зеленоватые пряди волос Чонгука. — Вот эти. И ладно Чонгук, он-то относительно привык, оттого обессилено выдохнул, за плечи отвел Тэхёна в его комнату, уложил в кроватку и почти поцеловал в лоб, но вот Юнги… Юнги так обосрался, что готов был в ту же ночь вызывать экзорцистов, когда Тэхён стоял напротив его кровати и что-то серьезно высматривал в одеяле со словами: — И как тебе не тяжело? Они ж на тебе сидят. Кто сидит, они так и не узнали. Чонгук уводил охреневшего и проснувшегося от вопля Юнги Тэхёна и сдерживал смех. Юнги теперь всегда закрывается на замок. А сейчас Тэхён снова лунатит. Как никогда прежде. — Тэ, — выдыхает, — не думаю, что это хорошая идея. — Почему? — Ты спишь. — Не сплю. — Утром мне об этом расскажешь. — Пожалуйста. И все решается даже не этим тихим жалобным «пожалуйста». Не тычущимся носом в шею на манер ножа, осталось только артерию перерезать, перегрызть. Не глупой, безрассудной и неизлечимой любовью Чонгука.  А стуком. Сердца. Того, что в чужой груди. Оно бьется так оглушительно, что пробивает грудную клетку, ударяясь о позвонки, и Чонгука действительно оглушает. Свое, Тэхёна. Они оба грохочут, и Чонгук на ватных ногах все же ступает к кровати, гулко сглатывая. Будь, что будет.  Он все еще дико слаб перед Тэхёном.

***

Он говорил, что знает Тэхёна?  Забудьте. Нихрена. Вот вообще нет. Либо кто-то просто той ночью подменил его лучшего друга, и тот лучший друг теперь плавает в формалине, а этот «лучший друг» превращает жизнь в ад на земле. Иначе сказать невозможно. Чонгук никогда не думал, что будет умирать от внимания Тэхёна. Он так-то обычно умирал без него. А теперь это внимание даже по карманам не распихаешь — валится.  Все началось еще утром, когда Тэхён вместо того, чтобы охренеть и возмутиться, глупо вылупился на Чонгука своими чернеющими глазами в молчаливом ожидании хоть каких-то объяснений. — Ты… лунатил, — скомканно, но как есть, — просил остаться. — М. Больше ничего в то утро не прозвучало. И это вот дурацкое «м» сквозило какой-то душераздирающей обидой, отчего Чонгук метался еще весь день, не зная, как объясниться, а потом и вовсе махнул рукой. Тэхён сам попросил, Чонгук не должен оправдываться, да? Не должен же? Тем более что тот не особо вроде парился по этому поводу. Как обычно ничего не помнил, не спрашивал, вопреки обычаям, а че собственно было, и стал вести себя как прежде. Поправочка. Почти как прежде. Эти изменения настолько неуловимые, что любой другой и не заметил бы. Любой другой, но не Чонгук. Он как коршун следит за каждым взглядом и жестом Тэхёна, впитывает его в себя, пьет, жадно дышит, оттого и выпучивает глаза, хватая воздух ртом, как рыба, когда Тэхён совершенно беззаботно склоняется к нему, запуская свои паучьи лапки в уже выцветшие пряди. — Будешь подкрашиваться еще или выводишь? — смахивает волосы со лба, напоследок проведя ладонью по макушке, и отстраняется, выгибая бровь в ожидании ответа. Чонгука натурально замыкает. И казалось бы, чего такого? Ну спросил про волосы, ну поправил, ничего криминального.  Да, ничего. Ничего, когда дело касается Юнги там, Чимина, Намджуна, Джина, да кого угодно, кто не Чонгук. Потому что Тэхён не трогает только Чонгука. А остальных? Да за милую душу! Поэтому да, Чонгук охреневает.  Они никогда не обсуждали свои личные границы. Просто так как-то из детства повелось, они сами сложились. Им не обязательно трогать друг друга, чтобы быть близкими.  Поэтому Чонгука шатает, штормит нереально, а Тэхён вот нихрена не помогает, а только больше неустойчивую психику шатает чуть ли не двумя руками. Вытаскивает из него дощечки, как из долбанной дженги, Чонгук вот-вот и развалится. Развалится, рухнет, рассыплется весь в ногах Тэхёна и- — Погоди, — теплая ладонь ложится на щеку, и Чонгук давится зубной щеткой, — у тебя тут паста, — Тэхён поясняет, спасибо уже на этом, хотя легче не становится. Не когда он стирает большим пальцем эту сраную пасту с уголка рта и с самым невозмутимым выражением лица отворачивается к раковине. Чонгук зависает. Нет, серьезно. Он не понимает. Как вот эти «лучшие» друзья, что не разлей вода с детства, спят в одной кровати, почти срослись до сиамских близнецов, умудрялись прятать свои чувства так долго, как это описывается во всех тех историях? Чонгук на второй неделе уже сходит с ума и готов идти с повинной. Может, Тэхён все понял, а теперь прикалывается? Нет, он бы не стал. Точно нет. — Боже, да улыбнись ты, — и две руки обвиваются вокруг шеи, пока к щеке прижимается чужая. Нет, не чужая. Точнее не щека. Это блять губы! Он почти слышит этот тихий, заглушенный вспышкой камеры «чмок», успевая прикрыть глаза в последнее мгновение. Да что, блять, происходит?! — У тебя тут такое блаженное лицо, — ржет Чимин, тыкая пальцем в получившийся снимок, когда Чонгук выползает из кабинки на трясущихся ногах. Нет, позже он будет визжать от восторга, глядя на получившиеся фотки, где на каждой, на каждой, боже, Тэхён к нему прижимается. А сейчас ему нужно отойти и подышать воздухом, — ты его поцеловал, что ли? — обращается Чимин уже к Тэхёну. Тот в ответ кусает улыбку и тянет кончик указательного пальца к своей родинке на носу.  Он, блять, что сейчас сделал?!

***

Возможно, Ким Тэхён записался на курс «Как уничтожить своего лучшего друга за три месяца», потому что Чонгук действительно уже готов самоуничтожиться, а Тэхён все еще продолжает то случайно наваливаться, то класть голову на плечо, то запускать пальцы в чужие волосы. И черт, главное, каждый раз, каждый, смотрит так… черт. — Ты слушаешь меня? — его довольная рожа сейчас вот мельтешит перед лицом, и Чонгук давит в себе порыв отодвинуть ее от себя ладонью. А еще давит порыв отпрыгнуть и взбрыкнуть, когда на щеки ложатся обе ладони, а темный взгляд пытается что-то высмотреть в глубинах зрачков напротив. — Не слушаешь же. Ну, сейчас точно не слушает. Только моргает осоловело и пытается дышать, но это уже получается успешнее, чем пару месяцев назад. Чонгук только бровью дергает, обхватывая чужие запястья. — Если ты пытаешься высмотреть в моих глазах ответы на завтрашний тест, то можешь даже не пытаться, — отстраняет руки от себя, снова обращаясь взглядом к разложенным на столе тетрадкам, — я тоже нихрена не знаю. Тэхён молчит. Сидит, ладони потирает — новый жест, о значении которого Чонгук пока не знает. Тэхён всегда так делает, стоит только коснуться Чонгука, и потом еще смотрит так внимательно, пронизывающе, до мурашек блять. Будто проверяет, не переборщил ли? Переборщил. У Чонгука снова сердце сбоит. В начале месяца еще иногда одергивал руки как ошпаренный. И вроде сам тянется, сам по голове гладит, сам в объятия просится, а потом отшатывается, как от прокаженного, и снова смотрит так. Отвратительно, блин, Чонгук нихрена не понимает, у него завтра ебучий тест по криптографии, а он не готов от слова совсем, а вместо того, чтобы готовиться, сидит и думает на тему, почему Ким Тэхён внезапно перешел на новый уровень дружбы и решил разрушить любые границы между ними? И почему смотрит так? Почему то шарахается, то тянется? Господи, сколько вопросов. Будет завтра в тесте по криптографии. Черт.

***

Тест он, к слову, завалил. Если бы это могло ввести Чонгука в уныние, он бы, пожалуй, щас сидел бы, завалив себя зефиром и платочками, и плакал бы в плечо Ким Тэхёну, который тест, к слову, тоже завалил, потому что они не иначе как сиамские близнецы, куда один, туда, блять, и второй. Прекрасно. Замечательно. Великолепно!  Чонгук психует, отскакивая от плиты. Да пусть этот рамен хоть в труху превратится. Ему срочно надо покурить!  Потому что это невыносимо. Не-вы-но-си-мо. Он бы и не завалил этот тест по криптографии, не сиди рядом его личный дьявол во плоти. Тот дьявол привалился щекой к плечу и лениво играл с завязками толстовки Чонгука, пока сам Чонгук пытался, блять, хоть что-то вспомнить. Тэхён отказался от этой затеи, только увидев вопросы в тесте. — Ну нахер, — морщится, — я так и знал, что Харчок плюнет туда чем-то не из программы, — и отодвигает лист. Харчок — их препод по криптографии, заслуживший прозвище тем, что немного хрипит горлом, отчего перед тем, как он начнет говорит, по всей аудитории разлетается такой звук, будто кто-то собирается смачно харкнуть. Чонгук в этом мгновение был бы рад думать даже о Харчке, о том, как смачно плюнет ему в рожу, когда закончит университет или, как минимум, напишет этот тест, но все, о чем он действительно может думать, так это о Тэхёне, что с тихим скулежом стёк щекой по его плечу и схватился за шнурки толстовки. Ну давай, затягивай. Ся. Чонгук делает последнюю затяжку, вкручивает окурок в пепельницу, выдыхая дым из легких, и мотает головой, пытаясь отогнать все правильные и неправильные мысли. Даже не удивляется, когда видит у плиты Тэхёна. Ну еще бы, жрать-то оба хотят. — Готов? Тот, видимо, настолько ушел в мысли, что не услышал, как Чонгук выполз с балкона, оттого и подскакивает на месте, выплескивая бульон из ложки прямо себе на руку. — Айщ, блин! Чонгук его хватает за ладонь до того, как Тэхён успевает сделать хоть что-то, чтобы спастись от ожога. Подносит ее к лицу, устало хмурясь, и поднимает взгляд на Тэхёна. — Сильно обжегся?  Тот молчит. Стоит истуканом, глазами хлопает. Чуть трясет головой, пытаясь смахнуть кудряшки с лица. — Боже, до меня дошло, — внезапно хрипит. — Че? — Дошло говорю, — ну да, спасибо, а то Чонгук с первого раза как-то не расслышал. — Что дошло? — Почему ты так шарахался от меня. Что? Чонгук медленно отпускает руку Тэхёна и еще больше хмурится. — Чего бля? Тэхён оперативно выключает плиту, как-то даже взбудораженно прыгая по кухне. Сливает воду из кастрюли, выкладывает рамен в тарелки, грохает ими о стол, втыкает — буквально втыкает — в лапшу палочки. Поворачивается к Чонгуку лицом. — Я люблю тебя. И трет кончиком пальца родинку на носу. Чонгук пошатывается на месте, вылупив на него свои глаза. Ему послышалось? Да? Или нет? Что он сказал? Может: «Я убью тебя»? Мол, за то, что напугал, а я из-за тебя руку ошпарил. Или за какой-то давний косяк, про который Чонгук забыл. Да за что угодно. Ну не любит же он его в самом деле? — Повтори, — голос сипит. Тэхён таращит на него глаза, пятясь назад. — Нет, — качает головой, — черта с два я это повторю. Да ни в жизнь, — и еще руки на груди складывает. Видно, сдерживается, чтобы не расчесать себе весь нос в кровь. Бегает взглядом по полу, чуть ежась в плечах, опирается поясницей о стол. Чонгук как-то не вдупляет. Это он его так после заваленного теста по криптографии решил поддержать? На негнущихся ногах шагает ближе. Замирает в миллиметрах, все пытаясь поймать взгляд Тэхёна. Тот не ловится как-то, сбегает вечно, то по плечам проскользит, то на часах замрет. Гостей, блять, что ли, ждет? — Это шутка? — А похоже, что я шучу? — Тэхён фыркает. Чонгук боится даже моргнуть.  Вдруг проснется.  Стоит, взглядом прямым вперившись в лицо Тэхёна. Ждет, наверное, что на него все-таки посмотрят. Дожидается. И Чонгук не знает, что там Тэхён такого увидел, на что отреагировал тихим, беспомощным таким выдохом через рот и протянул отчего-то дрожащие ладони к шее. Чтобы спуститься по ней вместе с мурашками к плечами. — Не смотри на меня так, — просит. — Как? — Как будто я сильно тебя обидел. — Ты не обидел, — просто у Чонгука за все эти годы сердце совсем ни к черту стало, вот и не выдерживает. — Прости, — все равно выдыхает, — я… не спал. Почти никогда не спал, — прижимается ближе — Чонгук бездумно ловит его ладонями за талию, — просто… в первый раз, тогда еще, два года назад, когда ты был пьяный и полночи сидел у моей кровати и… и волосы, блять, мне пальцами расчесывал или что ты там пытался сделать? Не знаю. Я не спал. Клянусь, Чонгук, я чуть не умер тогда от счастья, — поднимает взгляд, и, боже, пусть лучше опустит. Невозможно смотреть, когда он такой, что больно где-то глубоко в сердце, — а утром ты сделал вид, что ничего не было. А потом это снова повторилось. И снова, и ты каждый раз рассказывал все, что было, кроме… — выдыхает. Кроме того, что ты всю ночь сидишь у моей кровати. Не договорил, блин. — И в последний раз тоже не спал, — признается, — думал, что, может, ты что-то поймешь, но… в общем Юнги посоветовал мне принять более радикальные меры. Ясно, что там за радикальные меры. Чонгук почти смеется, крепче сдавливая ребра Тэхёна в ладонях. — Но это, черт, сложно. Мы никогда не были прям так сильно близки, чтобы обниматься, — кажется, морщится в шею, — тем более что мне казалось, меня просто разорвет, если я однажды просто, не знаю, обниму тебя, — недолго молчит, выравнивая дыхание, — Не разорвало. Зато Чонгука еще как. — А ты шарахался от меня, и я уже подумал, что надумал себе чего-то лишнего, но сегодня… Черт, это действительно, блин, обескураживает. Я чуть с ума не сошел, когда ты за руку меня взял. Ты. Впервые. Сам. Да я- На этом моменте Тэхён заканчивается. Поток слов тонет в тихом, протестующем мычании, потом облегченном стоне. Чонгук старается не отключиться, но по ощущениям в нем столько всего, что он сейчас взорвется. Умрет на месте. Действительно рассыпется в ногах Тэхёна. Тот ведь не осторожно дощечку вытащил — влетел всем своим немаленьким весом, разнес всё к чертям, а теперь пожинает плоды, сминая мягкие губы в судорожном поцелуе. Хочется урвать всё и сразу. И тихие вздохи, и дрожь на ребрах, и трепет в груди, и мурашки на коже, забрать всего, спрятать в кармашке. Жаль, что Тэхён не помещается в его ладонях — Чонгук бы действительно спрятал.  — Я люблю тебя, — отстраняется с шумным выдохом.  Тэхён смотрит на него мутно, бездумно из-под черных спутанных кудрей, жадно глотая воздух ртом.  — Я так сильно люблю тебя, — Чонгук опускается с поцелуями на шею, мягко прихватывая кожу губами, и впечатывает свой судорожный шепот туда же, — ты даже представить не можешь, как сильно я люблю тебя, Тэ. Во мне ничего, кроме любви к тебе, нет, серьезно, и я если бы однажды нашел себе кого-нибудь, я бы, наверное, умер бы в тот же день от разры- — Тш-ш, — тот пихается локтями, срываясь на тихий смех, — успокойся, Чонгу. У нас рамен на столе, если ты его опрокинешь, то- Чонгук подхватывает его под бедра, отчего Тэхён тихо ахает, по инерции хватаясь за плечи. — Понял, — обреченное. Падает на простыни с тихим смехом, елозит затылком по подушке, устраиваясь поудобнее, и смотрит опять так… что дышать невозможно. Черный отныне — любимый цвет Чонгука. Какой бы там ни был у Тэхёна.  Тэхёна, который смеется, а еще тянет снова подушечку указательного пальца к кончику носа и- Не успевает. Чонгук с торжествующим выражением лица мажет пальцем по любимой родинке и опускается ниже, целует в уголок губ. — И как ты только не сдох от смущения за эти три месяца? — придавливает своим весом, утыкаясь носом в изгиб плеча. Тэхён под ним трясется от смеха. — Ой, иди к черту. — Только если с тобой. В плечи упираются ладони, вынуждая снова подняться. Ведут пальцами по щеке, улыбаясь невыносимо нежно, хоть сердце на блюдечке выносите, и Тэхён выдыхает самое сокровенное, вглядываясь в черноту глаз напротив: — А я, кажется, за тобой и в саму преисподнюю пойду.  — Когда кажется… Креститься надо — тонет где-то между смешавшимися вдохами.  Чонгук прикрывает глаза, крепче прижимая Тэхёна к себе, и отчего-то совсем не боится, что это сон. Что Тэхён там лунатит, шутит или еще что похуже. Потом бояться начнет. Сейчас он испробует сполна все привилегии лучших друзей. Ведь он все же ошибся. О таких, как они, все-таки пишут книжки.