Кошмары

      Иссиня-черное пространство материализуется вокруг, окутывая беззащитное, изломанное тело, содрогающееся от холода. Звезды рассыпаются по мгле, словно та крепкая душа, заточенная в сухом слабом теле, которая разлетелась на сотни мелких осколков. Взгляд туманен, тяжелые веки открываются лишь на четверть, но даже сквозь трепещущие ресницы пространство различается недосягаемой вышиной. Ватные руки не слушаются, даже шевеление пальцем дается слишком тяжело, чтобы вновь чувствовать что-то под ними. Собрав остатки иссякшей силы, тело медленно поднимается на жалкое подобие четверенек; дернувшись в морозных судорогах, руки сгибаются под весом потяжелевшей груди, но свергающая горы воля, сидевшая внутри, продолжает заставлять бороться за жизнь. Продвинувшись немного вперед, в попытках найти хоть одну знакомую глазу вещь, все оказывается тщетно и даже слабый луч надежды тухнет, ведь выбраться из черной мглы этой — невозможно. Ноги ощущаются невыносимой ношей — они несут только больше проблем, отказываясь работать совсем. Кажется, даже последняя крепкая воля ломается под болью и безнадежностью, голова гулко стукается о твердый холодный пол, ощущаемый бездушным камнем, но он на деле совершенно прозрачный, и тьма, похожая на ночной небосвод, оказывалась повсюду. Тихое обреченное шипение, горячая кровь, окутавшая каждый сантиметр во рту, она отдавалась металлическим привкусом, таким знакомым, но чуждым сейчас в этой нескончаемой боли. Густая кровь затекала глубоко в горло и вызывала рвотный позыв. Содрогнувшись от ощущения, тело переворачивается на бок, низвергнув всю жидкость по невидимому полу, откуда после утекла в полное небытие. Сквозь натянутую тонкую кожу рвались побеги корней, запястья ломались от веток, пальцы согнулись в неестественную сторону, обвисли безжизненной плотью; оранжевые листья, похожие на веер, расстелились возле рассеченных кровоточащих рук, Мара овладела телом, она давила на хрупкие ребра, мертвой хваткой вцепилась в горло и почти перекрывала дыхание. Изобилие рвало сердце на части, мнимые руки касались оголенных ступней, Инсин чувствует, как погибает в тернистых ветвях, как звук обрывается еще на задатках и теряется в бесконечной агонии.       Неожиданный низкий смешок разлетается эхом по безграничному пространству. Марево, застелившее взгляд, не дает разглядеть то, что вдруг оказалось рядом настолько, что холод от этого мрачного существа пронесся на тысячу миль вокруг, окутав Инсина полностью. Неизвестный спускается на колени, его перебинтованная рука касается разгоряченного от напряжения лба, скользит по длинным седым волосам, пальцы проходят гребнем сквозь локоны, отзываясь новой тянущей болью. От каждого прикосновения человека, Инсина пробивали предсмертные судороги, но в следующую секунду вновь возвращали к жалкому подобию жизни. Он чувствовал как переживает мучительную смерть снова и снова, она циклична, холодна и остра как лезвие. Неизвестный ехидно хохочет, когда Инсин предпринимает попытку приподняться, чтобы совсем не потерять достоинство в этой непроходимой мгле. Удар в челюсть, отчего кости черепа точно содрогнулись и надломились, сильные руки, сжимающие горло, громкий надрывистый смех. Инсин готов поспорить, что это его кончина.       Он вздрагивает и резко садится в кровати. Сердце стучит в ушах, кровь в венах забурлила страхом, холодный пот выступил на лбу, отчего седые волосы слиплись и прилипли к промерзлой коже. Инсин в испуге трогает себя, с радостью обнаруживая отсутствие поистине ужасающих побегов Мары. Зажмурившись до ярких пятен перед глазами, он пытается успокоить себя, чтобы такие заинтересованные лазурные глаза перестали изучать его. Дань Фэн никогда не отличался эмпатией, но сейчас Инсин чувствует, как верный спутник встревожено наблюдает за каждым частым вздохом, как руки беспокойно дернулись, когда кровать протяжно скрипнула.       — Снились кошмары? — Дань Фэн закусывает тупой конец кисти.       — Если это можно назвать кошмарами, то да. Я чувствовал какую-то несоизмеримую боль. О Эоны, это самое ужасное, что я ощущал, — Инсин смотрит в спокойное лицо видьядхары и вновь находит в нем собственное успокоение. — Никогда прежде мне не снилось ничего подобного, неужели так выглядит проявление неизбежного?       — Нет, скорее мои мысли могут иметь влияние на людей вокруг, — Дань Фэн крутит кистью меж пальцев, его собственный разум расслабляется под гнетом правильных мыслей. — Когда мое тело слишком устает, то я, в какой-то мере, перестаю контролировать энергию в себе и она может сказываться на тех, кто не в силах подавлять ее. Тем более, в фазе сна мы все гораздо беззащитнее, даже на духовном уровне, поэтому не задумывайся о том, что ты увидел. — Несколько раз макнув ворс кисти в чернила, замарав кляксой стол, он продолжает писать что-то на бумаге.       — О чем ты думаешь тогда? о моей смерти, причем какой-то слишком болезненной? — Инсин укладывается обратно на кровать, укутавшись в тонкое одеяло, чтобы согреться от накативших холодных мурашек.       — Нет, я не думаю о том, что ты будешь умирать в жутких пытках, — Дань Фэн дергает хвостом, сощурив глаза в размышлении. — Но мне приходится думать о твоей смерти, ведь когда-то ты все равно умрешь. И, если быть совсем честным, сейчас для меня это понимание действительно сродни страху. Я боюсь будущего, в котором тебя не будет, а будет только мое молчаливое существование потому что сущность во мне реинкарнируется и, скорее всего, следующий «я» ничего не вспомнит. Но то, что ты проснулся от испуга во сне, заставляет меня задуматься над собственным состоянием. — Он откладывает кисть и взмахом ладони тушит свечу. — Оставим.       — Только не падай на меня, боюсь, что в этот раз не выдержу, а если и выдержу, то потом кости не соберу, — Инсин хохочет, разглядев в слабом свечении чужих глаз легкое игривое раздражение.       Дань Фэн забирается под одеяло, окутав ноги Инсина своим хвостом, который тут же оказался под напористыми ласками мозолистой ладони. Рога у него смущенно засветились, уши дернулись в приятном экстазе и только запах ветра, металла и чужого пота остался в воздухе. Дань Фэн пристраивается на теплой груди Инсина, потеревшись щекой о мягкую кожу; он задумывается о том как сильно пахнет от людей всеми возможными запахами, которые врезаются в нежные ноздри и надолго остаются где-то на корне языка. Иногда видьядхара жалуются на остальных: лисий народ носит дурманящие запахи масел, которые используют как духи, люди тянуться шлейфом из всевозможных запахов обычной жизнедеятельности. Видьядхара морщат носы, ведь сами не имеют никаких запахов, кроме легкого аромата морской соли; но Дань Фэн забвенно внюхивается вновь, и вновь, облизывает разгоряченную кожу, чтобы ощутить соленый привкус на языке и что-то такое неясное, что присуще только Инсину. Сам же Инсин хихикает, когда мокрая дорожка остается на шее, когда множество маленьких поцелуев рассыпаются по лицу и светящиеся глаза моргают так любопытно, что жизнь без них кажется совершенно бесполезной. Инсин задумывается о том, что видел в страшном сне и почему в тот момент Дань Фэн виделся чем-то безвозвратно исчезнувшим; думается ему, что судьба сложится не так гладко, как думает об этом видьядхара. Инсин давно ощущает, как что-то неведомое подкрадывается к его беззащитному порогу жизни. Ему суждено каждый раз умирать от бессмертия? Дань Фэн рассматривает морщины на чужом лице, а когда замечает помутневший взгляд, разглядывающий что-то сквозь него, ведет кончиком хвоста по голени, касается ступней и получает шлепок по ягодицам.       — Иньюэ-цзюнь! — Инсин кусает Дань Фэна за подбородок, вызывав резкое размашистое недовольство хвоста, от которого одеяло разложилось на полу. — Что ты делаешь, м? Сначала о моей кончине думаешь, а потом и вовсе пытаешься убить меня?       — Если бы хотел — убил, — Дань Фэн скатывается с его груди на бок, вновь обвив Инсина хвостом, и только пушистый кончик продолжал беспокойное движение. — Иногда я вижу совсем ужасные вещи наяву, но, подозреваю, они лишь иллюзии, ведь последнее время я слишком устаю и сознание порождает сущий страх. Знаешь, во мне бушует настоящий ужас, когда я смотрю на себя, будто что-то разрывает меня изнутри от ненависти, и шепчет странные мотивы мне на уши. Складывается ощущение, будто смотрю в печальное будущее, в котором не найдется мне места. Я просто хочу больше не слышать ничего и, желательно, не видеть.       — Дань Фэн, сегодня из звуков для тебя есть только мое сердце, и пусть все мысли твои будут заняты только мной, — Инсин прижимает его ближе, ведь уверен, что видьядхара излюбленно накручивает себя на самое плохое. — Люблю тебя.       — М, — задумчиво отвечает Дань Фэн, почувствовав чужое теплое дыхание на кончике уха.