О решениях, принятых Его Высочеством

Они впервые встретились, когда леди Фурина цвела юностью и только-только раскрывающей лепестки женственностью. Милая принцесса в рюшах. Она плясала задорно и чарующе с папенькой и дорогими братьями; смеялась, прикрывая ротик ладонью, пальчики которой украшали изящные кольца с редкими камнями; отмахивались веером и так нежно краснела, когда джентельмены обращали на неё внимание, щедро осыпая комплиментами. Чудесная. Он бы тоже её пригласил, вот только для него даже один танец — непозволительная роскошь. Когда ты Его Высочество наследный принц Нёвиллет, что вот недавно начал присматриваться к невестам, просто станцевать не выйдет. Сколько пойдёт слухов, сколько будет шёпотов? Да разве нужно милой леди Фурине такое? Конечно, партия она выгодная — младшая дочь графа Фонтейнского, только-только расцвела для замужества, репутация чиста, разве что славится на весь высший свет своим иногда больно уж громким смехом и легкомыслием. Хотя, очаровательной леди это простительно, верно? Но принять такое решение самому? Стоит ли посоветоваться с отцом? Или, может, матерью? А если он пригласит всего на один танец, будет ли это чем-то, что окружающие их господа посчитают намеком? — Ты так пялишься, что стыдно уже мне, — на его плечо опускается широкая ладонь, изрезанная шрамами. — Серьёзно, прекрати, сестрица Клоринда косится в нашу сторону. — Помолчи, Ризли, — самый умелый воин их двора, но, что самое горькое, его младший братец, обладал весьма скверным характером. Скверным только для светского общества, разумеется, потому что домашние в нём души не чаяли. Особенно фрейлины их сестрицы Клоринды. — Слушай, не моё дело, но станцуй ты с ней хоть раз, а потом, — Ризли проделал несколько движений руками, изображая то, как на охоте он ловит раненного зайца. — Ты меня понял. — К сожалению, — не хватало ему ещё советов Ризли. Больно много он смыслил в женщинах и ухаживаниях? Не дорос ещё. — У неё наверняка уже все танцы расписаны до самого конца бала. — Не расписаны, — многозначительно хмыкает Ризли, и вид его становится тошнотворно загадочным. — Давай, иди, иначе я сам приглашу, негоже Её Светлости стоять одной. Чтоб его, этого Ризли. Кто просил лезть? Нёвиллет из них старший, это ему решать, что и как делать! Но сейчас.. неприлично будет так стоять — если даму не приглашают, то долг настоящего джентельмена с ней станцевать. Даже если бы у него не было никаких симпатий (а они есть), он бы так поступил. — Прошу меня простить, мадмуазель, — Нёвиллет не волнуется, нет, но путает обращение, называя начавшую активнее обмахиваться веером девушку не общим «леди», а привычным его краю «мадмуазель», — я заметил, что Вы стоите тут без кавалера. Могу ли я иметь честь пригласить Вашу Светлость на танец? Взмах ресниц, и её лицо показывается из-за веера. Этот румянец, эта улыбка, эта только раскрывшаяся женственность — Нёвиллет сражён окончательно, когда леди Фурина своим певучим голосом произносит: — Не имею никакого желания отказать Вам. Ну конечно не имеет. Маменька уже все уши ей прожужжала о том, как смотрит в их сторону кронпринц и как замечательно будет выдать Фурину за него замуж — хоть какой-то от неё прок. Но вообще, если честно, она и предположить не могла, что это не случайность. Он позвал её на танец? Его Высочество позвал на танец? Ох, нужно постоять у окна хоть немного — теперь не только корсет сдавливает рёбра, не давая вдохнуть. До следующего вальса минуты три, и раскланивавшись с Его Высочеством, Фурина как можно скорее шагает к приоткрытому окну, с силой обмахиваясь веером. Вот это да, маменька будет очень рада!

***

Какая она очаровательная. Ну какая же очаровательная! Нёвиллет кружит её в танце, аккуратно держа тёплую ладонь в своей, наблюдая завитки светлых кудрей, скользящих по плечам, упиваясь нежностью её улыбки, когда она смотрит ему в глаза, слегка прогибаясь в спине. И как легко она вальсирует, как умело переставляет ножки и кружится. Словно маленькая балерина из шкатулки, что ему дарили в детстве. Как только он сможет перестать танцевать с ней? Как? Но музыка смолкает, и все пары останавливаются, с благодарностью кланяясь друг другу. Ну нет, нет. Нёвиллет, не хочет отпускать её руку, не хочет разжимать пальцы, отстраняться от этого милого лица. Может, ещё один танец? А лучше все до самого конца вечера. — Я Вас провожу до Вашего места, — улыбается, беря Фурину под руку. Нельзя, если увидят, что он танцует несколько раз подряд с одной дамой, то сразу же решат, что женится. Но он, конечно, и хочется жениться. Но… можно ли? Одобрят ли его решение? — Вы не устали? — Что Вы, Ваше Высочество, ничуть! — и правда громкая, но голос у неё такой приятный, что Нёвиллет готов вечность его слушать. Вот бы зал никогда не заканчивался и они вечно шли к тому месту, откуда Нёвиллет забрал Фурину на вальс. — Вы просто так покраснели, — подмечает слегка задумчиво, пока разглядывает аккуратные черты. Ах как бы ей пошла корона. И его фамильный герб чудесно бы смотрелся брошью на её груди. — Да, правда? — тушуется ещё больше, прикладывая ладонь, скрытую белой перчаткой, к щеке. Пылает. Вот только дело совсем не в утомлении от долгого вечера. Под руку её ведёт такой юноша, что ей бы стоило терять сознание, а не просто краснеть. — Простите, мне слегка душно. — О, тогда Вам стоит подышать немного во дворе, — ну конечно, двор. Почему-то сейчас эта идея кажется такой замечательной и мудрой, что Нёвиллет не может не улыбнуться, крепче прижимая к себе руку леди Фурины, что держит его под локоть. — Пойдёмте, я прослежу, чтобы Вы не упали в обморок от удушья. — Конечно, благодарю покорнейше, — тихонько мямлит себе под нос, когда они вдвоем проскальзывают мимо заболтавшихся родственниц Фурины, незаметно для оживленной толпы выходя наружу. Сад у королевской семьи поистине чудесный. Так много диковинок со всех уголков мира, все цветет и благоухает круглый год, кусты аккуратно подстрижены, а некоторые и вовсе изображают фигуры птиц, животных и даже людей. И кронпринц рассказывает ей во всех подробностях про каждое растение, ежеминутно уточняя, как она себя чувствует. Музыка в зале сменяется уже третий раз. Нужно бы, наверное вернуться, но Нёвиллет медлит отчего-то, всё никак не переставая рассказывать о мондштадских сесилиях. — Простите, я утомил Вас? — взволнованно спрашивает Его Высочество, глядя на тоскливое выражение лица мадмуазель, чей взгляд замер на светящихся окнах дворца. — Желаете вернуться? — Нет-нет, Ваше Высочество, нисколько! — наверное, излишне эмоционально. Месье Нёвиллет даже приподнимает брови от её нервной интонации, как-то вдруг так крепко прижимая к себе её ладонь. — Простите мне мою несдержанность. Стоит вернуться, Вас уже скоро будут искать. — Если мадмуазель не желает возвращаться, то я тоже не желаю, — слишком уж довольно мурлычет он на идеальном столичном говоре. — Может, присядем? Вы танцевали весь вечер — Вам стоит отдохнуть. — Я совсем не устала, Ваше Высочество, — вздыхает Фурина, но Нёвиллет настаивает одним своим взглядом, так что она всё же присаживается, поправив пышные юбки. — Сегодня танцевала только с папенькой и братьями — отчего-то мной перестали интересоваться молодые люди. Чёртов Ризли. Нёвиллет вздыхает, прикрывая глаза. Выходка его брата заставила милую мадмуазель переживать. Пусть это сделано без его указки, но извиниться стоит — он всё же старший брат. — Прошу меня простить, Ваша Светлость, это всё моя вина, — мадмуазель удивлённо поднимает голову, даже забывая прикрыться веером, когда они слишком уж откровенно для первого дня знакомства встречаются взглядами. — Мой младший брат заметил моё желание пригласить Вас на танец и распугал Ваших воздыхателей. Дело совсем не в Вас, уверен, не будь на этом балу Ризли с его… методами, сегодня у Вас не было бы отбоя от кавалеров. — Вы хотели со мной станцевать? — ресницы трепещут и она отворачивается, вовремя вспоминая о манерах. Стоило бы упасть в обморок от смущения, конечно. Но хватит и румянца. — Для меня это незаслуженный комплимент, Ваше Высочество. — Почему же незаслуженный, Ваша Светлость? Любой художник, обладающий подлинным чувством прекрасного, захотел написать Ваш портрет, — Клоринда учила его, как надо говорить с дамами. Ризли тоже пытался учить, но его методы вряд ли бы подошли: пошло придвигаться и рассказывать про глаза, похожие на перелив океана — методы не совсем уж подходящие благовоспитанным дамам, ожидающим правильных ухаживаний. — Вы так считаете? — но её глаза вдруг вспыхивают таким огнём, каким не горят глаза благовоспитанных дам. Такое он видел только в театре, если честно. Этот восторг, эту живость, эту слепящуюся яркость. Мадмуазель Фурина придвигается к нему ближе, взглядывая в самую глубину. — А мои братья говорят, что на портретах я похожа на цветочницу! — А что ужасного в цветочнице? — если честно, Нёвиллет не то чтобы привык сидеть с дамами вот так. Мадмуазель Фурину почти что носом с ним сталкивается, так воодушевленная комплиментом. — Может, они говорили о том образе из романтических книг прошлого столетия? — Ох, Вы не знаете моих братьев, — качает мадмуазель Фурина головой, всё же отстраняясь от смущенного больше неё месье Нёвиллета. — Они подкинули мышь мне в постель! Вы когда-нибудь так поступали со своей сестрой?! — Нет, не думаю, что меня даже посещали такие мысли, — Клоринду вообще лучше не злить. Ризли один раз репейник запустил ей в волосы — так у него появилось два шрама. Клоринда неплохо фехтовала. — Вот видите, — вздыхает мадмуазель Фурина и словно бы меняется в лице, поднимая глаза к звёздам над их головами. — Ваше Высочество, а Вы захотели со мной станцевать, потому что я красивая? Вопросы… крайне непристойные. И Нёвиллет тушуется, неловко опуская глаза. Такое обсуждать с дамой ужас как неприлично. Но если мадмуазель интересуется… может, Ризли временами прав? — Вы правда невероятно красивы, и Ваши глаза… похожи на океан, — как же он надеется, что Ризли никогда не узнает об этих словах. Никогда, иначе он до конца жизни припоминать будет. — Я не мог оторвать взгляда от Вас, честное слово. — Мои братья говорят, что ни один кавалер не захочет меня поцеловать, потому что я цветочница, — мадмуазель Фурина. Вот почему о ней отзываются как о девушке весьма легкомысленной… Будь перед ней кавалер с дурным нравом, какие бы слухи он мог распустить. Но нрав у Нёвиллета чудесный, и он так влюблён, что сердце бабахает в груди залпами артиллерии. Какая же она волшебная, какая же вольная и смелая. Да, не благовоспитанная и не похожа на ту скромницу, что соглашалась на танец с ним. Но до чего же… — Я с ними несогласен, — ему стоит её поцеловать? Ох, он столько рыцарских романов читал, там это было бы уместно, да. Но а если на них смотрят? А если папа увидит? А если распустят слухи? А если… Мадмуазель Фурина быстрее пули приближается к его лицу, и её губы так невпопад касаются его, что это даже смешно. Со стороны она словно бы клюнула его, зажмурившись до звезд перед глазами. Она никогда не целовала кавалера. Но так хотелось. Ей ведь уже семнадцать, а братья всё дразнятся и дразнятся! А теперь она сможет им сказать, что взрослая и что у неё уже было рандеву с юношей, и что… Месье Нёвиллет ловит ладонью её подбородок, не давая отстраниться так быстро. Он никогда не целовал никого. Более того, он даже с демуазель никогда не гулял, никогда не делал комплиментов глазам, никогда не думал о том, что она такая мягкая, такая, наверное, легкая, и, да простит его Селестия за такие мысли, иногда бывает без одежды. В этот раз поцелуй больше походит на что-то нежное и романтичное. Губы едва шевелятся, глаза прикрыты, и его ладонь всё не отпускает остренький подбородок мадмуазель Фурины, пока она стискивает свой веер так, что тот тоскливо хрустит. Папеньке придётся покупать новый. — И кто из нас выиграл? — Ризли подпирает голову кулаком, хмуро глядя с балкона на это картину. — Я, очевидно, мадмуазель его первая поцеловала, — Клоринда скрещивает руки на груди, победно глядя на младшего брата. — С тебя шпага. — Но она ткнулась лицом об его лицо, а не поцеловала! — Ризли возмущён. Почему сестра всегда выигрывает в их спорах? Она уже забрала два его коня, меч и одно поместье. — Вот это уже больше похоже на поцелуй. — Давай шпагу сюда, Ризли, иначе я отцу расскажу, что ты гостей запугиваешь, — ткнулась или не ткнулась — какая разница, в условиях пари не было степени серьезности поцелуя. — Шантажистка, — когда-нибудь он ей отомстит. Обязательно. Тем более он мужчина, да и красавец, и ещё скоро станет генералом. Но это скоро. А сейчас приходится отдать шпагу.