Клиническая смерть

С тех пор, как наша дружба с Горшком закончилась, я ощущаю, что внутри меня что-то гаснет. Встречая его взгляд, я ощущаю, что в его глазах погас огонь, взгляд стал пустым, лишенным той жизни и энергии, которые когда-то были так характерны для него. Даже улыбаясь, он кажется каким-то опустошённным, лишенным внутренней искры. И мне так тяжело видеть его в таком состоянии. Мы провели вместе 22 года, и за все это время я научился понимать его лучше, чем кто-либо другой. Я знал его во все моменты — сильные и слабые стороны, радости и страдания. Даже его собственный брат не мог узнать его так, как я. Всегда, будучи рядом, я помогал ему, поддерживал в трудные моменты, выручал из злых ситуаций. И сейчас мне тяжело осознавать, что он больше не рядом со мной. Да, Ренегат песни великолепно исполняет и часто окружает Мишу поддержкой, однако он никогда не сможет по-настоящему понять его намерения, наблюдая только по лицу, жестам или эмоций. Правда. Горшок был очень эмоционален и склонен к вспышкам. Но когда он пусть даже не думал скрывать эмоции, может разозлиться и не покажет, только я мог узнать об этом, просто глядя на него. Взглядом я мог понять, что происходит внутри него, ощущал его эмоции так, словно читал его мысли. Даже самые тонкие изменения в его выражении лица или позе не оставались незамеченными для меня. Это было как будто я втягивался в его мир, понимал его без слов, что делало нашу связь еще более удивительной. Просто видеть, как Миша страдает, заставляет меня разделять его боль. Я не могу избежать чувства вины за уход, утешая себя мыслью, что это было для нашего общего блага. Различия в наших творческих планах привели к нашему уходу от группы, и я убеждал себя, что это было лучшим выбором для нас обоих. Но только сейчас я понимаю, что разногласия не должны были разрушить нашу глубокую связь. Мне больно видеть, что Миша страдает, и я виню себя за то, что моё решение причинило ему так много боли. Однако пытаясь исправить это, я понимаю, что это становится все более невозможной задачей. В его глазах я вижу боль и разочарование, понимая, что то, что я считал лучшим решением для нас обоих, стало источником нашей боли. * * * Так находясь на фестивале «Окна открой», я давал интервью. Очередная девушка с надоедливыми вопросами. — Как вы относитесь к творчеству Горшка? — спросила журналистка. Она как всегда задавала не самые уместные вопросы, которые ставят в ступор. Я мысленно закатив ответил: — Мы с Михой решили публично творчество друг друга не обсуждать. И правда. После очередного разговора по телефону, мы решили этого не делать. Хотя многие до сих пор просили мнение. — Но он ваше творчество обсуждает. Я замолк, не просто потому, что обидно, а из-за другого. В небольшом расстоянии я заметил Миху. Но то, что я увидел, поразило меня. Мою душу охватило неимоверное чувство жалости. Хотя осознавать это было ужасно неприятно. Ранее я никогда не испытывал к нему подобного чувства. В его внешности был отражен ужасный гримасник времени. Волосы на голове и борода сильно поседели, лицо покрыто морщинами, а в его глазах отражалась неимоверная усталость, которая казалась не поддающейся никакому поправлению. Глядя на него, моё сердце ужалось от сострадания. Я давно смотрел его интервью и даже не думал о том насколько он сейчас ужасно выглядит. Люди, которые окружали его, должны были что-то предпринять, чтобы помочь ему. Но я не осуждаю их за то, что ничего не сделали. В то время я был слишком погружен в свой угар пьянства, но внезапно происходящее меня отрезвило. Я почувствовал, что должен подойти к Михе, чтобы выразить свою поддержку и сказать ему, что я здесь и готов помочь. Но мне не хватило времени — он ушел, ведь наступила пора выступления. В тот момент казалось, что это была последняя возможность увидеть его, такое ощущение было, будто скоро он просто падет не в силах устоять на ногах прямо на сцене. Решив, что мне необходимо узнать, остались ли ещё билеты на концерт, мне, будто волшебством, удалось захватить один из них. Я усадился на задние ряды, среди тех, кто остался за бортом поезда шумной весельчаков. Усталость и сомнения окутывали меня тонким покровом, как рушившееся строение, но моему вниманию не ускользнул танцпол в центре зала. Там, когда начался концерт среди стаканов и дыма, собралась неистовая толпа, зажигающая головы и погружая в экстаз всех, кто позволяет себе в их мир проникнуть. Музыка и свет слиты в одно, создавая иллюзию блистательных витражей. Восторженные возгласы, крики радости и шум восхищения смешивались в гармоничную симфонию, перекликающуюся с ударными ритмами музыки. Толпа взлетала и падала в едином ритме, словно прилив и отлив, живая масса, в которой каждый наслаждался своим блаженством. Я обеспокоенно вглядывался в танцпол, заботясь о Мише, который, как я знал, не находился в своем лучшем состоянии. Решив подойти поближе, я надев капищон, начал протискиваться сквозь толпу. Миша, с прыжками землей, напоминал погасающий, тлеющий огонек, олицетворение дикой безметежности. В его движениях я видел отголоски тоски и боли, которые он старался забыть в этом океане страшной пустоты. Я сжимал кулаки. Что-то не так было в песне, я не слышал голос Михи, он просто делал вид что поёт, а сам не пел. Я решил подойти ближе к сцене. Толпа на танцполе, словно магнит, притягивала души и разрушала барьеры, смешивая в одной стихии все социальные иерархии. В атмосфере непринужденного единения никому не важно было, кто ты и откуда. Единственное, что значило, было то, что ты ощущал внутри себя, когда ритм поглощал тебя полностью. После того как я протиснулся к сцене я заметил, то что было не так со звуком. Миха не пел, он был в таком ужасном состоянии, что больше был похож на гниющего деда, чем на самого себя. В следующий момент Миха, внезапно и с неподдельным интересом, обратил свой взгляд в мою сторону. Ощутив его пронзительный взгляд, я невольно дернулся, пораженный столь резким поворотом событий. Однако, еще не успев отойти от первого удивления, я услышал Мишин голос, произносящий внезапно именно мое имя: Андрюха? Его ноги, словно подгоревший мост, подкосились и Миша, лишенный любой опоры, упал на землю, словно камень, ударившись о нее с глухим звуком. Внезапно, в мгновение, сцена превратилась в поле беспорядка и хаоса. Музыка, прежде единое и сливающееся в гармонию звуков, умолкла, оставив лишь крики и звуки страха. Ощущение времени и пространства исчезло, а сердце забилось бешено, наполнив мое тело жгучим страхом. Я громко проорал: — Миха!!! Вдали, как тень, мигнуло мое сознание, когда мой друг, солнце в нашей группе, неподвижно лежал на полу, словно марионетка без нитей. Меня обдало оцепенение, когда медленно осознал, что несчастье нырнуло в наш мир. Мой друг, столь жизнерадостный и полный энергии, теперь седой и бледный как поганка пребывал в опасности, и гроза настигла меня разом. Похуй на Реника, похуй на Яшу! Похуй на то что они скажу, я должен ему помочь!!! Вокруг меня, музыканты в панике и страхе оставили свои инструменты брошенными, несмотря на их дорогую ценность и значимость. Слепые для всего остального, они направились к руинам своих музыкальных миров, готовые спрыгнуть со сцены ради спасения дорогого друга. Порутчик заорал как резанный: — Блять! Блять, Миха!!! Победившая паника безжалостно их управляла, но я, наполняемый решимостью, несмотря на опасность, свободно проложил свой путь. Мои шаги были быстрыми и решительными, исторгаемые из самой глубины души. Толпа, состоящая из чужих лиц, пыталась сдержать мой путь, охранники предостерегали меня силой. Таимые в толпе, те, кто ведал мою историю, приоткрыли глаза и узнали меня. Их руки смягчились и осторожно опустились, уступая перед моей отчаянной силой воли. Оглядываясь, я увидел гнетущий зал, окутанный голосами паники и испуга; они слепо следили за каждым движением, закатанными глазами и затаив дыхание. Мелькнула мысль о том, что я, возлюбленный толпой, смог пробудить их жажду обрести безопасность и надежность. В их глазах непосредственно отразилась моя сила и решимость, ибо они видели во мне не только спасителя, но и того, кто втайне шагает по краю пропасти. И в тот миг, когда я достиг оцепеневшего тела, власть паники была побеждена. Я нежно прикоснулся к запястью Михи, дрожащим пальцем и с тревогой в сердце. Однако невозмутимая тишина затянула мои надежды, потому что пульс отсутствовал. Охваченный безысходностью, рвало на части мою душу. Желание слиться в слезы пронзало меня, веря в чудо, которое могло бы принести ему возвращение к жизни. Когда мужики подошли ко мне, их воспросилось следующее: — Ты тут делаешь? Я ответил им сдерживая страх: — Мне кажется, что сейчас не время для таких вопросов! Охранник, несмотря на все наши уговоры, настойчиво прогнал нас и приступил к тому, чтобы оказать помощь Михе. Михе запрокинули голову, под плечи положили куртку. Охранник начал проводить массаж сердца в сочетании с искусственным дыханием рот в рот. Миха резко закашлял и тяжело заглотал воздух. — Миха! — улыбнулся я и обнял его сквозь слёзы. Тот продолжал кашлять. В тот момент он казался ещё более потерянным и безжизненным. Частое дыхание заглушало сердцебиение, и страх. — Андрюха… — прошипел он продолжая кашляет. Я вякнул Яше: — Вызови скорую быстрее. Миша болезненно простонал, он уже наверное не задавался что здесь забыл я. — Не надо — промычал он сквозь зубы. Я уже злобно на него посмотрел. Тот выглядел полудохлым, покачивался как неволяшка. — Я сказал, в скорую позвоните! Яша тут же набрал номер. Миша всё также безжизненно сидел смотря в пустоту. * * * Концерт отменили, а Миху положили в больницу в реанимацию. Поговорить в тот день мы так и не смогли, ведь врачи вообще меня не пропускали, как бы я не просил.