Страх

Элизабет не знает, когда именно это началось. Просто, в какой-то момент она спиной почувствовала на себе пристальный, жуткий взгляд. С того момента она больше никогда не была одна. Она всегда была с ней. С ним. С ними. Элизабет не знает, кто за ней следил, зачем это им, Элизабет ничего не знает. Совсем ничего. Кроме того, что ей страшно. Ей очень страшно. Страшно настолько, что вечером, приходя домой, и чувствуя на себе этот взгляд будто ещё больше, она хочет закричать. Раздирая горло, теряя голос. А после зайтись в хриплых, надрывных рыданиях. От этого животного, совершенно первобытного страха хочется кричать и плакать, забиться в угол и просто выть. Или же, дрожащими пальцами, пробегая нервным взглядом по цифрам, набрать любую из служб спасения. Лишь бы они спасли её. Лишь бы помогли. Но, тем не менее, она знает. Они не помогут. Ей никто не поможет. Она всегда будет жить в страхе. Она всегда будет оглядываться каждые пару метров при прогулке, она всегда будет ночью накрываться одеялом с головой, лишь бы хоть как-то смягчить пристальный взгляд следящий за каждым её движением. Это будет всегда, пока Она не начнёт действовать. Пока Она наконец не избавит её от вечного страха. Или Лиззи сделает это сама. Она преследует её везде. Куда бы девушка не пошла. Элизабет совершенно не понимает, каким образом Она может так круглосуточно следить за ней, не прикрываясь ни на что. Это почти достойно восхищения. Было бы достойно, не быть это так страшно. Сколько раз она уже повторила это слово? И сколько ещё повторит... Девушка не знает кто это, зачем она ей сдалась и почему ей так нравится следить за каждым её шагом. Каждым действием. Каждым словом. Иногда ей кажется, что Она давно пробралась в её мозг и слышит каждую её мысль, и помнит. Все. До единой. Девушка уверена. Элизабет бы была восхищена. Собой. Если бы это не было так страшно. Страшно до чёртиков. Страшно до болезненно, лихорадочно сильно сжатых пальцах на ноже под подушкой. До испуганных, неморгающих, поглотивших белок глаза, совершенно безумных зрачков всматривающихся в темноту. До истерики в ванной. До смерти. Элизабет не знает, когда это началось. Элизабет не знает, кто за этим стоит. Элизабет не знает ничего, кроме сводящего с ума и медленно поглощающего её страха. Поглощающего, как зыбучие пески. Чем больше чем двигаешься, чем больше ты сопротивляется, чем больше ты боишься — тем сильнее тебя затягивает в тягучее болото ужаса. Из которого ты не выберешься никогда. Иногда, её посещают мысли о том, что единственный выход о котором она мечтает с начала всего этого Ада — это смерть. И, право слово, Лиззи бы давно себя убила будь хоть чуток по-смелее, но, так уж получилось, что она слишком любит свою жалкую сущность, ей слишком жалко себя. Уклад жизнь Элизабет кардинально поменялся. Если раньше она могла днями не выходить из запоев, проживать все деньги в барах и менять парней, как перчатки, то сейчас одна лишь мысль об этом вызывает у неё только ещё больший страх. Она этого не одобрит. Она убьёт её. Она причинит ей боль. Она заставит её мучаться. Она заставит её страдать. Она не оставит это просто так. Она обязательно накажет её. Как наказала всех, кто был дорог ей. Сначала Она начала с малого. Парни и девушки, с которыми она некоторое время встречалась, с которыми просто провела ночь или была едва знакома. Не то чтобы Элизабет это заметила, даже несмотря на то, что она работает в полиции. Лиззи никогда не была примерной девочкой, поэтому заметила, только когда Она нацелилась на ближайший круг. Сначала дальние родственники, а после и её родители. Все кто был ей дорог, все кто общался с ней, все с кем она когда-то была близка, все они были убиты. Лиизи осталась совершенно одна, наедине со своим страхом. Наедине с ней, готовой вот-вот забрать её с собой. И Элизабет пугает то, что она этого хочет. Она не понимает, как получается так, что она боится смерти и одновременно желает её так, как не желала ни одного из её многочисленных парней, как не желала жизни. Элизабет ничего не знает. Элизабет страшно. Элизабет боится. Элизабет знает лишь то, что жаждет только его, только его — прекрасного, невесомого, эфемерного, освободительного и невесомого, как флёр, нежного поцелуя смерти.