Милый Людвиг

      — Все в кают-компанию! Кол-ле-ги!.. — голос по коридору и стук в двери удалялся, таща в кильватере ворчание и шорох шагов. Спустя минуту весь этаж, занимаемый издательством «Румпель», сидел, полулежал или мялся у стен, глядя на охваченного напускным энтузиазмом главреда. Рядом, расправив широченные плечи, застыл мужчина с характерным для новичков невнятным выражением лица.       — Коллеги, позвольте представить — Курт Грубауэр. Он возглавит нашу службу безопасности. Добро пожаловать на борт! Дивно, у нашего руководства очередной приступ паранойи. Ноябрь, однако…       Я сел под таким углом, чтобы спрятать глаза за отблеском очков — этот трюк выручал меня не раз. Курт был вежлив, задвигая приветственную речь, но его взгляд, хаотично ощупывающий незнакомые лица, неизбежно возвращался ко мне. Узнал. [...Милый Людвиг… Я… Мы… наверное, больше не увидимся. Никогда. “Никогда” тыкает в меня ножом. Прям в селезёнку… под сердце. Дико больно, и кажется, что сдохнешь — но, наверняка нет…]       Он заматерел. Стал рослым — удивительно для бывшего борца. Атлет с великолепной фигурой — воротник сорочки с трудом удерживал в захвате мощную шею. Глубокие заломы на лице раньше казались гротескными, сейчас же Курт смотрелся кинозвездой с бурной молодостью.       Лишь глаза, цветом как тёплый шиповниковый чай, остались прежними, до боли знакомыми... [...Милый Людвиг — я тебя так называю внутри. И боюсь, что вырвется. Не хочу так называть пустоту. Поэтому скажу сейчас много-много раз. Пока ты ещё есть. Милый Людвиг…]       Я одобрительно хлопал вместе со всеми, затем главред раскланялся и утянул Курта показывать владения — рядом с моим кабинетом. Так вот для кого всю неделю шоркали, стучали и смущали рассудок нитроэмалями.       А мне до обеда надо закончить рецензию…       — Да-да, войдите! — отозвался я на стук в дверь.       Дрогнуло сердце, глотнув шиповникового чаю.       — Рехнуться, сколько лет! Здравствуй… Людвиг.       Я тут же вышел из-за стола, протягивая руки. Остаться сидеть было бы форменным хамством.       — Каким шикарным господином ты стал, Курт Грубауэр! — я тряс его ладонь и снова удивлялся, как он умудрился вырасти выше меня.       — А ты всё такой же язва.       Мы перекидывались шутками, вспоминали школу. Тогда была мода на вундеркиндов и нас с Куртом куда только не пихали — вечные конкурсы, гранты, поощрения, встречи с меценатами… Курт влачил лямку единоборств с показательным разбиванием кирпичей о голову, у меня было амплуа одарённого гуманитария — поэта и ритора.       Время приближалось к обеду. Курт всё не уходил и мне ничего не оставалось, кроме как пригласить его на ланч — иначе, кем бы я выглядел?       Я повёл Курта в своё любимое местечко — подальше от офиса «Румпеля», благо погода стояла на удивление приятная. В кафе он уселся почти вплотную, так близко, что мой нос явственно ощущал не только одеколон, но и запах лосьона для бритья.       Разговор зашёл о семьях. Я был в разводе, Курт оказался вдовцом. Бедолага женился на одной своей поклоннице, смертельно больной. Видимо, пожалел влюблённую девочку и решил подарить ей хоть немного счастья. Они прожили всего полгода, жена умерла у Курта на руках. Мне понравилось, как он говорил о ней — со светлой грустью и нежностью.       — Весьма благородно, Курт.       — Ха-ха, никогда не мог понять, издеваешься ты или серьёзно.       — То же самое сказала мне супруга, подавая на развод. Её это раздражало. Мы расстались добрыми, но слегка ворчливыми друзьями. У нас близнецы!       — Обалдеть! Покажи?..       Я листал фото, сопровождая комментариями и давался диву.       Мы не были близки с Куртом Грубауэром. Просто однокашники, ездили вместе по официальным мероприятиям… Я ведь не догадывался о его чувствах, пока после выпускного не нашёл подкинутую мне кассету с тем пронзительным признанием.       Но сейчас…       Курт меня окучивал словно девицу, которую рассчитывал затащить в постель. Неужели Курт воскресил детскую влюблённость? Или решил закрыть свой древний гештальт? А может, мне невесть что мерещится...       Пока я драматизировал, Курт вдруг всем телом подался ко мне, взял за подбородок и провёл большим пальцем в уголке губ. Я ошалел настолько, что даже не двинулся.       — У тебя лицо в крошках… Людвиг… [...Милый Людвиг. Я так люблю то, что ты просто человек. Жуёшь булку, и крошки на подбородке. Ходишь в уборную. Стряхиваешь капельки воды с пальцев. Представляю, как ты спишь — наверное, смешной, волосы клочками в разные стороны. Так хотел увидеть. Хоть раз…]       Дивно! Меня клеят посреди бела дня! Видимо, за прошедшие годы замкнутость Курта испарилась — теперь он настроен зря времени не терять. А мне придётся взять себя в кулак и… как можно более тактично его закруглить.       — Людвиг, ты помнишь кассету? На балу выпускников, после церемонии?       — Хм… Нет. Кассету?.. А что? — ответил я с абсолютно естественным недоумением. Лучше скрыть информацию, пусть счёт будет ноль-ноль, с пространством для манёвров.       Он тут же расслабился, но немного угас.       — Да так… Всем раздавали, какая-то обычная пафосная чушь. Что-то вспомнилось.       — Ха-ха, ты тогда был уверен, что я стану премьер-министром!.. Разочарован? — я ловко увёл разговор со скользкой тропки.       — Что ты… Я давно вырос из детского максимализма и… глупых надежд.       Отлично, мне же легче — если я зря принял дружескую нежность за флирт.       Что ж, понаблюдаю, подготовлю почву и деликатно отклоню все притязания на любую взаимность, кроме дружеской. ***       Фильм, на который я пригласил Курта, чтобы после спокойно поговорить, оказался посредственным. История же, что Курт вспомнил по следам сюжета, вышла намного живее и остроумнее — уж я в этом разбираюсь.       Отсмеявшись, я стащил и принялся протирать очки — шутка про приклад вышибла слезы. Всё ещё похахатывая, я вдруг обнаружил, что Курт резко замолчал. [...Милый Людвиг. Ты знал, что без очков ты другой? Совсем… Такой, что сердце останавливается… Ужасно беззащитный!.. Однажды видел, как ты снял очки. Запотели. Тогда понял, что влюбился…]       Ох, ну идиот. Чёртовы очки. И теперь Курт смотрел на меня как на божью благодать, а я понятия не имел, что мне с этим делать. Не говорить же ему сейчас — “прости, зря ты на что-то там надеешься”? Это разобьёт ему сердце…       Когда мы брели через парк к дому, Курт меня поцеловал. Просто остановился, и, когда я повернулся к нему узнать в чём дело — снял с меня очки и прижался губами. Тихонько, невесомо. Я только успел понять, что губы у него жёсткие и горячие. Такие обычно не деликатничают, как сейчас. Такие терзают кожу рашпилем до красноты, оставляя следы, которые хрен забудешь…       — Ты замёрз, Людвиг… — прошептал он, окутывая ладони паром дыхания, как рукавицами. Я только головой покачал, бултыхаясь в шиповниковом кипятке. Дивно, весь план в мусорку…       Остальной путь мы проделали держась за руки. ***       Следующие недели я провёл, составляя тысячи подробных стратегий, с расписанными диалогами и логичными переходами к отказу, но… Мы проводили всё больше времени вместе, а медвежьи объятья Курта становились всё крепче, лишая меня моральных сил.       Казалось бы, что может проще — открываешь рот и говоришь обычные слова. Прости, мы не можем быть вместе. Или — давай будем просто друзьями... Никогда не мог твёрдо отказать. Даже брак был целиком заслугой моей жены — она взяла меня в оборот, не дав ни шанса сбежать или отмахаться.       Неумолимо приближалось Рождество и было понятно, чем оно для нас с Куртом закончится, если не расставить все точки.       Чудесный ресторанчик на берегу озера стал моей последней надеждой отбрить Курта Грубауэра. Я завёл его на верхнюю террасу, которая считалась летней и в начале декабря пустовала, но там стоял стол и пара скамеек для эксцентричных любителей свежего воздуха.       — Здесь красиво, Людвиг, — Курт смотрел на дальний берег в мерцающих огнях, а потом на меня. — Ты посмеёшься сейчас, но… я тебя вижу в нежно-сиреневом свете, будто светящаяся аура. Невероятно... [...Милый Людвиг. Ты почему-то кажешься мне сиреневым. Очень красиво. Без тебя все люди, сколько бы их ни было, уныло-серые, цвета пыли, дышать нечем…]       Курт приблизился, притянул к себе, грея губы дыханием. Такого диалога в заготовках не было, но случай идеальный намекнуть на иллюзии:       — Курт… Всё тривиально — я тогда частенько брал мамины духи с запахом ириса — у большинства людей он вызывает стойкую ассоциацию с сиреневым цветом. Не придумывай, просто у тебя просто рефлекс закрепился.       — Ты… Ты… Всё же нашёл кассету?..       Дивно. Я совершенно бездарно спалился. Не могу думать, когда он сжимает меня, как соломенную куколку…       — И скрыл… Людвиг?!       Его лицо ломалось на грубые гранитные куски, но голос звучал твёрдо:       — Я понимаю. Теперь понимаю… Ты слишком добрый человек, щадил меня всё это время. И не знал, как сказать, что… что… — тут железная воля ему отказала, как и я.       — Людвиг… Милый Людвиг. Прости, что не понимал. Увидел тебя и крышу снесло. Ведь чувствовал — так хорошо быть не может. Не буду больше мучить навязчивостью. Я оставлю тебя в покое. Не беспокойся за меня — со мной всё будет нормально. Пережил один раз, переживу и сейчас. И мне ужасно стыдно за ту кассету. Поддался слабости. Не надо было тебя смущать своими проблемами…. Ещё такой галиматьи нагородил, тошно…       Курт тяжело выдохнул и сник, отпуская меня. Отвёл глаза — теперь только так и будет. Ещё пара мгновений — и человек, любивший меня всю свою жизнь, уйдёт навсегда. “Навсегда” тыкает в меня ножом…       — Что за чушь, Курт. Это были самые потрясающе прекрасные слова, что я слышал — как профи тебе говорю. И как человек, для которого….       Бросив фразу неоконченной, я стащил очки, притянул его за шею и впился таким поцелуем, какой точно хрен забудешь. От его объятий застонали кости, и это было ошеломительно. Поздновато я понял, что именно этой мощи мне всегда не хватало в сексе. Курт тискал меня, жадно сдавливал ладонями всё, что в них попадало — волосы на затылке, ягодицы, запястья, ляжки. Целовал лихорадочно глаза, виски, шею, обрывал галстук, чтобы добраться до груди.       А я, корёжа голос и задыхаясь, читал наизусть его слова, выпуская их из горящих лёгких в предзимнее тёмное небо.       — Милый Людвиг! Твой смех закручивает воздух в сверкающие спиральки и всё начинает звенеть. И внутри меня тоже звенит…       Курт глухо рычал, пытаясь протаранить меня прямо через брюки, а я плотно стискивал ляжками его бёдра и ритмично двигал задницей, неожиданно перевозбудившись.       — Милый… Людвиг… а-а-х… если ты придёшь — убегу. Ты бесценное и хрупкое сокровище. Я не умею с таким… м-м-м… Сломаю или разобью. Пусть сокровище будет где-то целое и прекрасное. Хоть не моё… Милый Людвиг!.. Ты зажигаешь надо мной небо!.. А-а-а!       С последними словами между нами стало горячо — мы оба спустили в штаны, словно озабоченные подростки. Хотя со мной такое вообще впервые — вот так поздний пубертат.       Я улыбался, нежно разглаживая мужественные заломы на его слегка ошеломлённом, но счастливом лице.       — Знаешь, Курт… Ты всё правильно тогда сделал. У нас бы и правда ничего не вышло — слишком глупыми мы были и ни черта не понимали ни телами, ни душами... Но ты поступил гениально — подбросил мне катализатор, что пропитывал меня насквозь долгие годы. И теперь только спичку поднеси — я весь твой... Тут, кстати, и номера сдаются. Надеюсь, ты взял презервативы.       Курт только улыбнулся и закивал, мол, взял. Я, правда тоже захватил пару упаковок. Стратегия стратегией, однако… Пространство для манёвра надо оставлять всегда.