Светило.

      Я — тень, всего лишь тень.       Я — тень, что создаёт она своим золотым сиянием.       Сусальное злато и мифическое солнце — она, она, всегда она.       В чёрном замке Бездны меж белых звёзд сияет она на несокрушимом троне.       Я — тень её великолепия, её правды, её слов. Я плетусь за её спиной, пожирая проклятым взглядом обнажённые лопатки и уязвимую линию позвонка.       Хотя у неё, как у светила, слабых мест нет. Она вся — сила. И рухнут фальшивые небеса на Тейват, если я лгу.       По лживым звёздам шарлатаны видят судьбы всех, но не её. Ибо куда им до моего солнца?       В мираже этого мира только она — правда.       Я верной тенью бреду за ней. Я слаб, я слеп. Среди страха глупцов перед последним боем её силуэт видится мне единственной надеждой, и я каюсь за всё, что совершил раньше, и за мысли свои, ибо порой вижу в ней не спасение, а своё опасное падение.       Какая невозможная жалость.       Безумие, от которого нет мне избавления.       Никогда не попрошу благословления Архонтов, но что может быть проще, чем встать на колени у трона её?       Мы вечно скитаемся по миру, и я всё время трусливо хочу спросить, что будет там в конце концов, когда боги рухнут со своих престолов. Она смеётся мне в ухо и острыми зубами кусает мочку.       Я не верю.       Она не может знать.       Разве солнце, зажигая свой рассвет, думает о муравье, что проснётся из-за тепла?       Она не может. Нет.       Мы путешествуем — иногда мне кажется, что она заменила брата на меня, превратив в кривую пародию. Иногда она поворачивается ко мне с улыбкой и огнём в янтаре её глаз, и мне всегда кажется, что это не для меня. Иногда мне не больно.       Я даже не могу ревновать.       Кто посмеет ревновать солнце за то, что оно светит другим?       Но в ночи, скитаясь по темноте Бездны, слышу насмешки в писклявых голосах магов, и даже если они не знают, то разве помешает это мне сойти с ума?       В очередном регионе, куда мы приходим, она становится яркой кометой. Задорно хохочет, говорит со всеми без капли страха и смотрит так, что я не могу скрыть гордости.       Чужестранка, метеорит из другого мира, вечный скиталец. Моя спутница, моя богиня, моё светило.       Я хрипло смеюсь, думая, как жалок наш союз.       Она и я.       Ведь кто я для той, кто взглядом остановит дракона?       Но мы идём дальше. Она говорит мне «напарник» и всегда закрывает глаза, словно щурится, словно ей становится невыносимо тяжело… … не видеть перед собой брата.       И я прощаю эту слабость       себе.       Потому что остриё ревности впивается в сердце больнее огня Стража руин.       Недопустимо.       Невозможно.       Я обещал ей верность, охрану, свою честь и даже дружбу. Но никак не эрегированный член.       Сердце — о, Бездна, — оно давно её. Возможно, с того момента, как она появилась передо мной в Каэнри’ахе, прекрасная, словно свет.       Тело — я её спутник и товарищ. Чёрный силуэт, готовый скрыть её от любой беды.       Но дозволено ли мне желать её?       Нет.       А я желаю.       Подле её трона всегда тихо. Воздух словно тяжёлый и давит на мои плечи. Ну же, кретин, встань на колени.       Она видит эту паузу и улыбается, смотря на меня почти ласково. — Ты опять чем-то не доволен?       Без претензий. Без осуждения. В хорошем настроении она прелестна.       Я молчу, позволяя себе целую драгоценную секунду любоваться её округлым лицом. Мне кажется, она читает мысли, потому что дарует эту возможность. — Иногда у тебя такой взгляд, — она вдруг щёлкает меня по носу, — словно ты смотришь не на меня, а куда-то дальше.       Я вздрагиваю удивлённо. Она обхватывает тонкими руками моё лицо. — И почему ты никогда не называешь меня по имени? Разве напарники так не делают?       Меня поймали в ловушку, как кристальную бабочку. Я не знаю, как ускользнуть от её взгляда, что жжёт мою бледную кожу. — Разумеется, Люмин.       Она довольно улыбается. Я вижу в её глазах победу — неужели стало так уныло, что даже эта мелочь принесла ей удовольствие? — Дайн, — медленно произносит она, очевидно, скучая, — спасибо.       Я обескуражен. Смотрю растерянно, пытаясь понять о чём она, но ясный взгляд её не позволяет мне задать вопрос. — С тех пор, как Итэр… — она замолкает, грустно прикрыв глаза. — Нет… это не имеет значения. Сейчас главное лишь то, что мы с тобой делаем.       Я с трудом киваю. — Бесспорно, мы не должны отвлекаться и…       Пытаюсь, теряю мысли как закатники из сумки. Честно, не понимаю о чём она, но, точно верный рыцарь, всегда готов быть рядом.       Она смеётся, ласково и задорно. Я чувствую себя живым и даже не проклятым. — Не знаю, что бы я делала без тебя.       Лучше бы она отправила меня принести горячее сердце дракона. Я вскидываю голову и в миллиарде мерцающих звёзд не нахожу ни одного ответа.       Зачем она так лихо топчется по собственной тени? Неужели настолько далека от всего банального и человеческого, что не понимает? Просто не понимает.       Я пытаюсь скинуть с себя её взгляд, точно тяжёлую ношу, рассмеяться сипло и уйти. Но оказываюсь пригвождён к ледяному полу её ласковой рукой. Она гладит меня по скуле, словно не замечая ни остекленевшего взгляда, ни замирания, ни проклятия. В этой внезапной ласке, в которой нет ни насмешки, ни иронии, ни даже дружеского обмана, ощущаю небесную благодать, которая была возможно тысячи лет назад, в то святое время, когда боги ещё отвечали на молитвы.       И, наконец-то, падаю ниц.       В мёртвой тишине Бездны падение расслаивается эхом. Я глохну на мгновение от ощущения собственной ничтожности, но приползаю ближе к каменному трону.       Даже если престолы Семи рухнут, её будет стоять вечность.       Руки в чёрных перчатках обхватывают стройные белые бёдра, и мне кажется, что она вздрагивает, но этого не может быть, это иллюзия моего воспалённого отравленного сознания.       Я…       Разлепляю сухие губы, чтобы произнести ей клятву, очередную клятву в верности, но не смею, ибо кажется мне всякое слово грязью.       И почему она не оттолкнёт меня? Зачем позволяет проклятому касаться себя? Купаться в её белом свете?       Я ослеплён изнутри.       Растоптан.       Жестокая к врагам и божествам, она всегда мила с теми, кто живёт по чести. И теперь она снисходит до меня, принимая мою покорность и мою святую верность.       Я у ног её и никогда с места не сдвинусь.       Неловко, неумело покрываю поцелуями её стройные бёдра. Она молчит, как молчат статуи Архонтов, и я, получив благословение, опускаю ладонь на белую ткань платья. — Если ты только позволишь.       Коротко смеётся, и мне видится, мир вокруг становится чуть светлее. Она гладит меня по щеке, и я смотрю снизу-вверх, как верный пёс. — Мой друг, я позволяю тебе всё.       И голос её, звонкий и озорной, взлетает высь, наверное, до самого лживого неба. Я так хочу, чтобы каждое созвездие знало о том, что позволено мне, о том, как я готов сгореть, но получить крупицу её тепла.       Пальцы уверенно поднимают подол её платья до самой талии, обнажая идеальное девичье тело. Я любуюсь им. Белая нежная кожа, несколько тонких шрамов и россыпь крошечных родинок на боку — она хранила звёзды под рёбрами.       Даже получив разрешение, жду. И она, верно понимая, чуть опускается на троне и закидывает одну ногу на подлокотник. Я замираю, смотря на чуть влажную белоснежную полоску белья. Внезапная мысль обрушивается на меня, словно шип, и я бросаю на неё свой решительный взор. — Принцесса?..       Она вспыхивает и отворачивается. Но, клянусь, я видел прекрасный розовый румянец и блеск в глазах.       Моя.       Моя!       Я отодвигаю её бельё и пылко прижимаюсь ртом к розовой плоти. Ударом тока пронзает мысль, что всё это мне мерещится. Я в темнице своих желаний, прикован к греху. И нет мне ни прощения, ни покоя.       Но она ласково гладит меня по волосам, и я чувствую, что живу.       И пока живу — люблю.       Нежная розовая плоть блестит от влаги, словно жемчужина. Я касаюсь её не торопливо. Всё тело моей принцессы вздрагивает, и она сползает ниже по каменному трону. Осмелев, обвожу языком горошину клитора. Сейчас, раздвинув широко ноги и выгибаясь в спине, передо мной словно обычная девушка. Она тихо стонет от моих ласк, ёрзает на своём троне и перебирает мои волосы тонкими пальцами, будто говоря: давай, давай ещё.       Я слышу это «пожалуйста» в её стоне, что она сдерживает, вовремя прикусив нижнюю губу. Провожу длинно языком по влажной щели и сильнее прижимаю кончик к чуть пульсирующему клитору. Она вздрагивает и мне вдруг кажется, что хочет отодвинуться. Прогнать меня.       Но я не могу позволить ей сейчас решать. Мне нравится быть у ног её. Мне нравится слушать её высокомерный тон. Мне нравится быть её рыцарем и опорой. Но отныне быть причиной её стонов мне нравится больше.       Властно обхватываю её бёдра руками и притягиваю к себе. Она сильная, конечно, сильная, но разомлевшая от ласки, не может противостоять.       Я двигаю языком ритмично, веду им от лона вверх, слизывая сок. Она стонет и хрипит от злости, натягивает пальцами мне волосы. — Дайн, хиличурл тебя подери, хва-а-атит!       Мне кажется, это дурным кошмаром. Хотя это мой лучший сон. Я чувствую во рту её вкус. Слышу громкие стоны, которые смешиваются с озлобленным шипением. Вижу мокрые покрасневшие половые губы, к которым снова и снова припадаю ртом.       Но всё это словно гильотина отрезает меня от нас. Она рычит и дёргается на месте, как оказалось, хрупкая и слабая. Или может, в ласке мы всё такие — хрупкие и слабые? Я был рыцарем и героем, был стражем и путником. А стал рабом. И не чувствую никакого сожаления.       Пока люблю — дышу.       Чувствую языком, как пульсирует её клитор, и замираю. По её бёдрам проходит импульс, и моя принцесса вздрагивает от судороги. Она хочет свести ноги, но я держу их, любуясь тем, как ритмично сокращаются мышцы. Перламутрово-белая жидкость скапливается в её лоне, и я не могу отвести взора. В этот миг, когда я узрел её на пике страсти, когда она была в моей власти, почувствовал себя в первые по-настоящему живым. Я был мужчиной, а она слабой девчонкой. И нам не нужны были ни битвы, ни мечи, ни бесконечный путь. Я был бесконечное мгновение счастлив.       Теряюсь в собственных мыслях, как в лабиринте. Она оттягивает меня за волосы и резко сводит ноги. Одёргивает платье. — Да-а-айн, — шепчет, наклоняясь к моему уху, — тебе понравилось?       Я смею только кивнуть. — Что, — пауза, от которой сердце подпрыгивает, а она проводит языком по моему уху. — Боги исполнили твоё желание?       Мне становится необъяснимо страшно. Я смотрю в пространство пред собой, всё ещё в издевательством эхе Бездны слыша стоны. — Скажи мне честно, — изящные пальцы касаются моей груди, — оно того стоило?       Я поднимаю голову, чтобы наконец посмотреть на неё. Пустота в её золотистых глазах пугает меня больше проклятия. Я вижу абсолютное равнодушие. Ни блеска, ни радости, ни тепла, ни жизни. Пустота.       Задерживаю дыхание, вдруг понимая, что натворил. Меня испытали. И теперь я… никто. Пустой чёрный сосуд.       Тянусь к ней рукой, правда, уже не зная зачем. Она отталкивает меня, как грузный мешок, и спрыгивает с постамента. — Прочь, Дайнслейф, — и даже не смотрит, будто вырвала разом из сердца и из жизни. — Человеческие привязанности подобного рода нам не к чему. Мне… — она замирает, поднимая глаза к звёздам, — не нужна ничья любовь, потому что, ты прекрасно знаешь, у меня уже есть семья, и любые чувства станут цепями, от которых очень сложно избавиться.       Я вздрагиваю от её усмешки. И зажмуриваюсь, как перед казнью, когда она опускает ладони мне на плечи, больно сжимая их. — Отныне наши пути расходятся. Прощай, Дайнслейф.       Я смотрю в пустоту перед собой.       Я вижу чёрные небеса Бездны, единственно-настоящие небеса, и мне кажется, они смотрят на меня в ответ.       Сглатывая горечь, с трудом открываю рот в ничтожной мольбе. — Не надо вот так, Люмин…       Но её больше нет рядом.       Я один во тьме.