Somewhere only we know

      Из зияющей дыры в ее теле непрерывно текли струи крови, словно девушку, от которой доносился вечный аромат нежных цветов, проткнули тысячами шипов. Они были столь маленькими, что никто не мог их видеть… Но Микаса чувствовала иглы в своем сердце каждый день.       Разъединяя веки по утрам, она принималась что-то искать, и только затем замирала, оглядываясь по сторонам, ощупывая мягкую алую ткань. Она одевалась и направлялась к холму. К тому зеленому, покрытому голубыми лепестками, над которым проплывали пушистые облака, который на закатах усеивали золотые лучи заходящего солнца, того самого, в почве которого покоился с миром ее самый любимый, ее милый. «Здесь навсегда».       Микаса проводила на том замечательном месте все свои нескончаемые часы, опираясь на кору толстого дерева и обнимая рукой надгробный камень. Она обводила надпись холодными пальцами, словно каждый раз видела ее впервые, хотя своим же лезвием вывела аккуратные буквы.       На рассветах, измученная печалью девушка, приносила новые цветы, она хотела верить, что Эрену они нравятся. Она читала ему письма, которые писал Армин, рассказывая о том, как у друзей обстоят дела. Они действительно стали героями, старались наладить политические отношения и собрать свою жизнь заново из миллионов обломков руин. Микаса думала о том, что Эрен бы улыбнулся, узнав эту новость, и самодовольно сказал, что был прав, но ведь юноша и так все предвидел. Она не ответила ни на одно письмо голубоглазого друга, но перечитывала их вновь и вновь, сидя рядом с любимым, пока не приходил новый конверт. Ей правда хотелось тоже что-то написать, но перо не лежало в руке. Микаса не знала, какие слова нужно подобрать, да и ответить на вопросы Армина не могла, не знала.       Однажды к порогу подбросили весточку, где было написано всего несколько фраз: «Микаса, надеюсь, у тебя все хорошо. Мы волнуемся. Жан».       Обычно, сидя на том холме, она слушала прелестное пение птиц и чувствовала на своей коже прикосновения ветра. Ее встречала невероятная красота, было истинным блаженством наблюдать с высоты на качающуюся, словно в такт, свежую траву, крутящееся колесо мельницы, размеренную жизнь, где-то там, вдали. В такие минуты ее настигало спокойствие, девушка засыпала, укутанная красным шарфом, словно кто-то берег ее.       А ведь когда-то все так и было. Подолгу они с Эреном собирали хворост для Карлы, потому что мальчик постоянно отвлекался, засматриваясь на небо за стенами или заслушиваясь разговорами случайных прохожих. Он рассказывал Микасе о том, как было бы прекрасно когда-нибудь увидеть, что там, за этими высокими глыбами. Он часто болтал о его солнечном друге и посвящал девочку в их планы. В один день они с Армином хотели соорудить крылья для того, чтобы улететь из-за стен, прямо как у птицы. Микаса помнила, что тогда неожиданно сильно расплакалась и просила Эрена не оставлять ее. Он сделал вид, что рассердился, но на самом деле мальчику стало невыносимо грустно, ведь и вправду… как он мог не подумать, о том, что Микаса останется в этом глупом мире, полном обмана, совершенно одна. Это же так нечестно.       Все было беззаботно и спокойно, у девушки тогда было не столь много шипов, не столь острых. Она и не догадывалась, что сердце может быть раненым, равно как нога или рука. Та маленькая милая девочка… Она просто любовалась улыбками своих друзей, слушала их смех, внимала наставлениям Карлы и рассказам Гриши о разных болезнях. Это заставляло ее чувствовать счастье, и ничего больше было не нужно во всем мире.       Но Эрена больше нет.       Микаса забывала о еде и могла за весь день кинуть в рот лишь пару ягод, найденных по пути к дереву, она плохо спала, мучимая кошмарами, где отрубает любимому голову снова и снова. Снова и снова. Его боль, невероятная, неутолимая и немереная, сливалась воедино с ее гниющей дырой в сердце, и она просыпалась в холодном поту, тогда как внутри все пылало. Девушка вскакивала, звала Эрена, приходила в панику, потому что он не откликался.       «Где Эрен. Нужно его найти. Куда он ушел? Неужели Эрен ушел?»       Она смотрела всюду, обходила маленький дом, бродила по улицам милой родной Сигансины, а ноги сами приводили ее к холму. И воспоминания возвращались, и кровь текла вновь, но уже вперемешку с морем соленых слез.       В голове не укладывалась, как ее самый драгоценный человек мог исчезнуть. Это что-то невозможное, безысходное, бессмысленное.       Он не приходил к ней даже во снах. Измученная душа Аккерман встречала Эрена только в таком ужасном виде, зацикленная на секунде, в которую он в последний раз закрывает свои изумрудные, полные смирения, глаза. Больше она его не видела.       Всю жизнь Микаса пыталась защитить его и уберечь, но этот своевольный мальчишка все равно соорудил крылья. «Ты правда свободен, Эрен?» — часто спрашивала она его, сидя рядом. В ее голове проносились сотни из возможных реплик, нередко Микаса говорила с юношей вслух и отвечала за него, точно зная, что бы он произнес, но на этот вопрос не могла ничего придумать никогда.       И от этого в легких заканчивался весь воздух.       Она умоляла его вернуться, появиться вновь, возникнуть из ниоткуда, как рождались тела титанов. Но все было тщетно.       Сколько же было криков и слез. Микаса срывала голос от рыданий, падала на землю, и при всей физической силе, не могла подняться часами. Они еще столько не успели вместе, он должен был сказать заветные слова любви. Но Эрен мертв. Он больше никогда не сможет ничего произнести.       И когда-нибудь повязать Микасе этот шарф вновь.       Так шли месяцы; годы. Острая боль притупилась, как все ее клинки, которые она не жалела в сражениях. Ненависть сменило принятие, страдание — апатия. Однако ее милые прекрасные глаза всегда окутывала неизменная пелена слез.       Микаса теперь тоже ходила за хворостом, потому что зимой стало очень холодно, а умирать ей было нельзя, иначе кто будет хранить память об Эрене? Следы ее были одинокими, палки часто валились из ослабших рук, но она продолжала переставлять ноги. Теперь приходилось ступать на рынок за едой, где каждый житель узнавал героиню, рыдал, целовал ее ладони, рассыпался в благодарностях. Все, что она планировала купить, ей отдавали, не взяв ни копейки, хотя королева позаботилась о том, чтобы Аккерман, самому сильному солдату, выплачивали приличную пенсию.       Однажды, набрав продуктов, Микаса попыталась испечь любимый пирог Эрена, которым их радовала Карла. Но вкус вышел совсем иным, и она не стала относить кусок к холму, юноша бы наверняка огорчился. Микаса не могла проводить все свое время с ним из-за ледяного ветра и плотного снега, хотя все равно продолжала сидеть там и гулять в округе часами, поэтому зимними вечерами, когда в окна настойчиво стучалась вьюга и стекла покрывали узоры льда, она читала кулинарные книги, которые любезно отдали соседки, хлопотала над тестом, стараясь аккуратно выложить полосочки сверху, и стояла у печи, наблюдая за тем, как пирог желтеет, а начинка застывает. Спустя многие попытки у нее все-таки начало получаться, и в одну из темных снежных ночей девушке показалось, что вышло очень похоже, но она поймала себя на мысли, что почти забыла вкус пирога Карлы. В порыве воодушевления, она окликнула Эрена, чтобы любимый подошел и попробовал, потому что он единственный точно и непременно помнил, но Микаса услышала лишь завывания ветра и треск сгорающей свечи.       На утро она принесла к дереву корзинку и чайничек, смахнула снег с надгробного камня и поставила перед ним кусок яблочного пирога, налила в чашку кипяток, в которой распустились цветочки заварки.       — Доброе утро, Эрен. Я надеюсь, ты сегодня хорошо спал. Ты наверняка ужасно замерз, поэтому я принесла твой любимый пирог и горячий чай, чтобы мы вместе могли согреться. Прости меня. У меня не получилось испечь такой же, как у твоей мамы.       Микаса вдруг вспомнила, что никогда не начинала есть вперед Эрена, эта старая детская привычка следовала за ней тенью. Девушке зачем-то нужно было убедиться, что Эрен поднесет ложку ко рту первым, хорошо поест и насладится трапезой.       Она просидела там, пока чайник не остыл.       Но вдруг к ней подлетела странная птица, каких в Сигансине никогда не водилось. С белыми крыльями и вытянутым клювом. Такие обычно порхали вдоль моря. Она смотрела на бледную девушку с черными, словно смола волосами, а потом придвинулась к тарелке. Микасе хотелось согнать ее, но потом почему-то передумала.       «Ей наверно тоже холодно».       Чайка поклевала пару раз и, несколько секунд раздумав, стала есть весь кусочек, но к порции Микасы, которая лежала совсем рядом, не притронулась. Девушка не заметила, как вслед за белоснежным созданием, сама откусила уже холодное тесто.       Убрав все обратно в корзинку, она собиралась уходить, но поставив себе плетенное изделие на колени, еще долго всматриваясь вдаль. Вдруг она почувствовала, как за шарф кто-то тянет, и это была та же птица, укравшая порцию Эрена. Она заставила девушку встать, иначе вырвала бы красную ткань, и пойти. Она тащила Микасу к теплой хижине.       Со временем могила Эрена стала не единственной, какую навещала девушка. К ней приходили письма от Хистории с приглашениями погостить, но, Микаса, несмотря на то что часто заглядывала в столицу, приезжала вовсе не к королеве. Саша покоилась на солдатском кладбище, среди других разведчиков. Аккерман надеялась, что вместе им нескучно.       На надгробие, на котором было выгравировано имя подруги, всегда падали лучи солнца и рядом пели птицы, она была исключительной, совсем не такой, как другие. Там Микасе становилось тепло.       Заразительный смех подруги навеки остался в ее памяти, как и те глупые выходки, что они придумывали вместе с Конни. Микаса верила, что их души наверняка связаны настолько сильно, что и в следующей жизни эти двое будут неразлучны, как два конца веревки, одинаковые капли воды и половинки одного сердца.       К сожалению, она не могла проводить с Сашей время подолгу и быстро возвращалась обратно в Сигансину, потому что иначе Эрен оставался совсем один. Однако она была спокойна, за любительницей картошки приглядывал милый Николо и ее большая дружная семья.       Проводя холодные вечера в своей хижине, первое время она не понимала, чем себя занять. Больше не нужно ни с кем сражаться, изнурять себя тренировками, обсуждать до восхода солнца новых тактик и планов. Теперь они победили, Эрен подарил им мир. Но что же с ним делать…? Солдаты давно позабыли каково это — не жить в вечном страхе и тревоге, непрерывно размышляя о войне и убитых ими людях.       Девушка не могла вернуться к тренировкам, она слишком выдохлась, и ее тело больше не выдерживало. Она пыталась читать книги, что тоже никак не выходило, ее мысли вечно уносились куда-то далеко, и она вспомнила, как проводила свои счастливейшие дни с родителями в горах. Мама научила ее шить, Микаса когда-то, очень и очень давно, сделала куклы своих друзей и, словно красками, выводила на платках нитью прекрасные узоры. Теперь она снова вышивала, предаваясь воспоминаниям. Пока папа был занят делами в огороде, она гуляла рядом, рассматривала растения, жучков и гусениц. Сейчас такие наблюдения, конечно, были лишними, но Аккерман попробовала тоже что-то посадить. Спустя несколько сезонов осени она собирала урожай алых сочных яблок.       Ей стало ясно, почему папе так нравилось часами возиться в почве. Это действительно было приятно — дарить жизнь. Руки отдавали земле семена, которые разрастались, вбираясь в нее корнями, а затем давая толчок молодым стеблям, которых так влекло яркое приветливое солнце.       Она умела не только отнимать.       Собирая урожай свежей земляники, помидоров и моркови, раздавала все соседкам, которые так доброжелательно поделились с ней кулинарными книгами. От этого на душе у Микасы сразу делалось тепло, словно и ее сердце было укутано шерстяным шарфом, она и не замечала, как спустя годы, на ее лице впервые стали мелькать мимолетные, но самые искренние и любящие улыбки.       Однако порой ей становилось нестерпимо одиноко. Невероятная печаль окутывала все вокруг, погружая мир в сумерки, Микаса с ужаснейшей силой скучала по друзьям, которые находились столь далеко, где-то там, за непостижимым глубоким морем. Армин продолжал писать письма, оставаясь без ответа, но этого было мало. Слова о том, что у близких все хорошо, доставляли ее душе невероятное спокойствие и счастье, однако Микасе было необходимо дотронуться до теплой надежной ладони лучезарного друга, услышать нелепую, но от того самую смешную, шутку Конни, увидеть внимательный взгляд Жана и исполнить строгий приказ капитана. Да даже Райнеру и Анни она была готова броситься на шею, благодарная тому, что ребята остались живы. Ей было любопытно, как там растут те окаянные и неугомонные дети, и как обстоят дела, у той странной девушки, которая с трудом умела ходить. Порой Аккерман казалось, что и они все исчезли. Что она совершенно одна во всем мире, и никого больше не осталось, да может и не было никогда вовсе. В те моменты паника, словно ледяными реками, разливалась по венам, и в ушах громкими ударами стучало пронзенное сердце, заглушая все остальные звуки. В один момент она все-таки послала записку, не в силах справиться с губящим одиночеством:       «Ребята, приезжайте скорее. Вы очень нужны мне. Ваша М.А.»       Она пыталась убежать от прошлого, но оно неизменно догоняло, старалась наполнить свою жизнь чем-то новым, однако оно становилось невыносимым. Бывший солдат застряла в пространстве между временами, своими желаниями и чувствами, разрываемая ее самой глубокой любовью.       Но, как и любым глыбам, ее льду суждено было растаять.       Все вокруг теплело.       Белоснежную пелену снега унес с зеленеющих холмов суровый ветер, вода мелодично и медленно, словно в негласном танце, стекала с крыш домов, детские ботинки топтали сырую землю, резвясь и наполняя мир громким смехом. На деревьях распускались первые лепестки, городок заполнил другой запах новой жизни, и птицы стали возвращаться в их далекие края. Мягкие облака все плыли по чистому небу, а девушка, ох, эта милая… она сидела, оперевшись на сильный древний ствол коры, и смотрела далеко вдаль, в то время как рядом покоились четыре нежных цветка. Однажды, в полудреме прикрывая веки и готовясь погрузиться в сладкий беззаботный сон, она развидела несколько приближающихся точек, они почему-то бежали. Потом стали издавать какие-то отдаленно знакомые звуки, похожие не то на плач, не то на смех… Все ближе и ближе…       Микаса привстала, чтобы получше разглядеть эти странные фигуры, и поняла, что все-таки заснула.       И вправду, в этот раз такой сказочный, необыкновенный и счастливый сон. Навстречу ей бежали старые друзья.