Сладким ядом

Бит, что по ушам бьет в такт мелодии пьянящей, вытягивает из колеи привычной тело юношеское, и Сону ничего сделать не может с завораживающей атмосферой полнейшей свободы — движется развязно, так, как никогда бы не позволил себе, будучи в состоянии адекватном, и улыбается так ярко, что в разноцветных лучах самодельного диско-шара смотрится частью декораций (к слову, самой привлекательной). По нему взглядами скользят неустанно, снимают мысленно расстегнутую на три пуговицы блузу с невинным кружевом и цепляются за каждый изгиб почти что голодно, по-животному. И будь Ким менее пьян, он бы скривился непременно, покинул пределы душного помещения, полного трущихся друг о друга фигур, однако в голове туман непроглядный, а на душе долгожданное спокойствие, пускающее по венам сладкий яд удовольствия. Слишком хорошо, чтобы трезветь; слишком не важно, чтобы обращать внимание на руки, скользящие по осиновой талии к внутренней стороне бедра, обтянутого светлой джинсой. К уху наклоняются, шепчут нечто нечленораздельное, Сону лишь хихикает с, предполагает он, шутки неназойливой — как же плевать, когда кровь кипит, а в ушах белый шум. — Проваливай, — не периферии, пока липкие касания покидают тело стройное, а теплая рука притягивает к себе за локоть; одеколон знакомый, отчего юноша мычит довольно, утыкаясь носом в шею Яна. — Ищи себе другое развлечение на сегодня, Джейк. — Да ладно тебе, — цокают языком в ответ, пока Ким, между делом, впервые щурит глаза медовые, силясь на мгновение вернуть способность к здравому мышлению и оценить ситуацию. — Мне казалось, что Сону вовсе не против. — Я всегда рад потанцевать! — язык путается, но тон возбужденно-восторженный — Чонвон его сильнее сжимает, в ощутимом негодовании расплываясь. Отошел на минут пять, дабы поблагодарить старшекурсника за приглашение и возможность расслабиться, а друг уже в дрова, так к тому же без малейших признаков наличия извилин — слишком наивен, хотя тут уже, как кажется самому Яну, не наивность, а чистая дурость. — Видишь? — во все тридцать два. Джеюн, в общем-то, человек не плохой, умеющий быть как и слушателем, так и интересным рассказчиком, но с первыми рюмками горького алкоголя теряет любой стыд. Ким ему, знает младший, по-настоящему нравится, как и многим в данном помещении — да что там, он сам бы счастье попытал, не будь скованным двусложным «друзья» —, и все же позволить спящему сознанию совратить вовсе умирающее где-то под слоем сорока восьми градусов не может. — Вам обоим проспаться надо! — и почему именно он всякий раз самым трезвым оказывается? что за вопиющая несправедливость? Друг под боком избавиться от хватки сильной норовит, невольно качаясь в такт заедающей песне, и лишь шипит задушено, когда пальцы стискивают рьяно, а его тянут ко второму этажу, подальше от танцпола и шумных битов. Шим и попрощаться не успевает, как фигуры скрываются в пролете, и Сону хочется вернуться к приятной компании, но Чонвон ему на здравомыслие давит вдумчивым монологом о том, как же опасны мужчины в неадекватном состоянии, особенно, если знают, что ты, в данном случае сам Ким, той же ориентации. Юноша ему кивает пару раз, пусть и хихикает пакостливо, и уж не отбивается даже, позволяя затащить себя в комнату одинокую — там кровать очаровательная, мягкая и пропахшая апельсином, и он ненароком задыхается в очередной волне наслаждения. Что ж, не только среди шумной толпы может быть сладко. — Отдохни, — настоятельно. — Я и сам развеяться хочу, так какого хуя я, блять, веду себя, как твоя нянька?! Как предлагал, так ты ломался, ведь тебе не до «веселого» времяпровождения, а как оказался на месте, так сразу влился! — Ну, Вон-и, — почти мурчаще, приподнимаясь на локтях на кровати, к которой тело приложилось после несильного толчка. — Лежать, — строгая манера и недовольство в кошачьего разреза глазах вынуждают губы надуть пуще, но остаться на месте — Ян, возможно, перегибает палку, и все же во благо делает, хочет лишить возможных сожалений. — Ладно, — кивает в итоге, восстанавливая связь с одной из извилин расслабленного мозга, — иди, веселись. — А ты... — с подозрением. — А я буду здесь, — закатывает глаза. — Я не ребенок, блять, сам разберусь! — Ну, знаешь, не я почти что согласился потанцевать в постели с малознакомым старшекурсником! — в точку, на самом-то деле, но до опьяненного Сону медленно доходит смысл сказанного. — Так ты же тоже танцуешь, — говорит непонимающе, а Чонвон скоро головой о стены биться будет в припадке — Ким ведь умный человек, образованный, но порой настолько тупоголов, что выть хочется. — Забей, — тяжелый выдох, — просто лежи здесь, а если кто-то зайдет — притворись мертвым, не знаю. Или сразу шли нахуй. Понял? — Есть, капитан! Когда Ян покидает пределы комнаты, кажется, все же кому-то принадлежащей, что не может не волновать где-то в закромах сознания, он еще несколько минут за дверью наблюдает, а после поджимает губы и спускается к первому этажу, чтобы и самолично насладиться терпким вкусом дорогого алкоголя и дружественной компанией близкого круга, участников которого именно он сажать в такси будет по окончанию вечеринки. Лишь бы с Сону ничего не сталось, но и он не ребенок — слегка протрезвеет, там и чувство самосохранения вернет. Но это, разумеется, не точно, ведь у Кима даже с отсутствием танцующих фигур под боком и очередной рюмки в руке занимательно проходят долгие минуты — он ворочается по мягкому пуху одеяла и мечтательно ногами болтает в воздухе, а как скрип двери различает в приглушенном шуме музыки, даже головы не поднимает, предпочитая игнорировать появившуюся проблему в виде предполагаемого хозяина покоев — то просто догадка на деле, но отчего-то юноше кажется, что как никогда верная. Вошедший мешкается на пороге, что все же ставит под сомнение предположение о проживании, но после ступает более-менее уверенно и слегка наклоняется над кроватью, дабы разглядеть симпатичное лицо нарушителя собственного спокойствия. Юноша, замечает Сону с трудом, не дурной внешностью обладает, но с чертами острыми слишком, отчего пугающим кажется в подсознании усыпленном. — Свали, блять, с моей кровати, — звучит едва ли агрессивно, но у Кима в голове то ли опилки, то ли пустота звенящая, отчего реагирует он не то чтобы запоздало, но с заминкой и определенно не так, как можно было бы ожидать. — Хочу, блять, и лежу на твоей кровати, — ворчит, словно не он нагло вторгся в чужие владения, а его посмели беспокоить в тихий час. — Я тебя вышвырну, если сам не съебешься, — предупреждают в ответ, акцент смазывая забавно, и Ким в силу глубочайшего опьянения не может сдержать смешка задорного. — Японец, точно, — а ему с угрозы ни черта, она в одно ухо и из другого моментально, — ты ж этот, блять, младший брат того придурка, с которым Чонвон-и дружбу водит. У него еще имя такое, сука, не человеческое — хуй выговоришь. — Ага, круто, — непреклонно шипит вынужденный собеседник, хватаясь за ворот блузы и притягивая обмякшее тело ближе, дабы в глаза заглянуть; блузка, между делом, по швам трещит, а пуговицы норовят вылететь из петель, но никого оно не волнует — незнакомец не в настроении, а Сону попросту не способен задуматься о состоянии собственной одежды. — Закончил? Съебись. — Как же звали его брата... — в странной манере тянет кореец, в третьем лице обращаясь к человеку, что стоит напротив и чуть ли в горло не впивается. — Фамилия, помню, Нишимура... имя же, эм,.. Ники? Рики? Точно ведь, Рики! Хоть у кого-то в семье нормальное имя, пиздец. Хотя, между нами, звучит, ну, знаешь, по-гейски. Парень, что его за предплечья уж держит, в непонимании теряется несколько секунд, потому как, наверное, впервые слышит нечто подобное в лицо, и не может сдержать раздраженного шипения, стоит смыслу сказанного ударить по и без того шаткому настрою. — Рад, что ты оценил, — с гневным сипением, до мурашек противных. — А теперь я тебя вышвырну! — Стой! — умоляет он, когда тянут безжалостно к двери. — Прошу, дай остаться! Тебе жалко, что ли?! — А ты не охуел ли часом?! — чистое негодование. И он, знает Сону, действительно ведет себя наглым образом, доходит до излишеств в желании остаться в атмосфере, ставшей более приятной, нежели утонувший в пьяном дыхании танцпол, и все же щурит глаза полусонные, хватается в ответ за руки, сжимающие до темных отметин на нежной коже, и смотрит в душу, почти что въедается в радужки оттенка темного шоколада. В голове тот же туман, но на языке больше осознанности, а в чувствах четкая уверенность. — Рики, — жалостливо, как позволяют миловидные черты лица и пухлые губы; но в его глазах — вселенных далеких, клянется ненароком Нишимура — ни намека на глубокую мольбу, отчего собеседник усмехается едва ли беззлобно. — Нет, — четкое, но с экивоком на сомнение в повысившемся тоне, и Киму бы ухватиться за проскользнувшее допущение, да японец не ждет более, не ищет в себе той жалости — за дверь резко и совершенно бездушно. Сону, у порога застывший, теряется на мгновение, ведь в мыслях, ранее спутанных, появляются цепочки здравого мышления, и не стучит настойчиво, как поступил бы, будь в том же состоянии, что и минут пять назад — алкоголь не выветрился, сладким ядом разливается по кровеносным сосудам, однако дышится легче на втором этаже, а голову уж и не кружит так сильно. Потерпевший неудачу в, казалось бы, простой задаче, поставленной Чонвоном, юноша спускается к первому этажу медленно, оглядываясь, выискивая знакомую вишневую макушку, но не находит ничего, кроме отдавшихся распутству тел, частью коих и сам был. Ян не любитель сидеть на месте, вполне возможно, что вышел ко двору, дабы сжать меж губ любимую сигарету да вдохнуть желанного дыма, и Ким уж пробирается по заполненному пространству к входной двери, как замирает, ощущая хватку на запястье тонком. Не крича и не вырываясь, юноша позволяет затянуть себя в водоворот бесконечных телодвижений, а как натыкается на совершенно незнакомое лицо, что нахальной улыбкой встречает глубокое непонимание, не может не сощуриться в напряжении. Джеюн был для него приятелем, оттого касания казались не такими липкими и неотесанными, но когда чужие пальцы скользят по затянутой корсетом талии, Сону кусает губы да упирается ладонями в крепкую грудь напротив, силясь оттолкнуть. Не сопротивляется мужчина, улыбается лишь шире и увереннее, а там к уху наклоняется и шепчет прелести, далекие от грязных пошлостей, просит прощения за наглость, умоляет дать ему шанс на знакомство с «ангелом во плоти», предлагает сходить за напитками. И Ким не верит сам себе, когда по неизвестной причине соглашается — ссылается в подсознании на жажду, но не в ней ведь дело. Его к дивану уводят свободному, усаживают мягко, что заслуживает подозрений, особенно в ситуации, не располагающей к столь трепетному обращению, но Ким не сбегает, пусть и стоило бы, он расслабляется и ощущает, как в очередной раз в голове стреляет алкогольная потерянность, ведущая от райских врат до дьявольских котлов — минутное здравомыслие словно улетучивается, пусть и шепчет где-то на периферии об осторожности. — Прошу, — юноша все так же опаслив, но принимает напиток из чужих рук, а там и опрокидывает в себя с минутной задержкой, дабы не обидеть, предположительно, старшекурсника. — Слаще, чем я помню, — комментарий, бьющий по собственным вискам ярким сигналом «с.о.с.», и здравомыслие, минутой назад покинувшее пределы сломленного наркотиком в виде алкоголя сознания, искрами трескается о мыслительные процессы. — Другой сорт, — улыбается мягко, почти что целомудренно, а у Сону волоски дыбом встают — знать бы только, почему. Неизвестный, так и не назвавший собственного имени, вызывает ворох эмоций, что не поддается разумным объяснениям: он не ведет себя подозрительно, не флиртует заплетающимся языком в привычной любителям повеселиться манере, и тем не менее кажется гораздо опаснее тех, кто прямым текстом или же явным намеком дает понять, что продолжение их символического диалога обещает быть куда более интересным, разделенным общей кроватью и дыханием на двоих. Он ничего не делает, и Киму бы успокоить шальное подсознание, пьяным бредом впивающееся в нервные окончания, но юноше с каждой минутой все тяжелее держаться на плаву — в голове откуда-то ощутимое кружение, по фигуре жар волнами накатывает, в горле засуха пустынная, а единственный способ избавиться от наваждения — пуститься в открытое плавание, оставить за бортом любой намек на адекватность. Но рука, сжимающая плечо острое, отрезвляет на долгие мгновения — юноша глаза поднимает, а там и теряется, когда различает смазанные очертания недавнего знакомого, что минутами ранее рьяно и безапелляционно сгонял задушенную опьянением фигуру с личного пространства. — Выглядишь не очень, — комментирует он, опрокидывая взгляд тучных очей и на навязанного собеседника, что губу нижнюю терзает да озирается по сторонам, пряча лицо в длинных локонах. Честно, сложить «два плюс два» не тяжело, когда у юноши щеки все краснее, понимание происходящего все дальше, а сжимающий в руках нетронутый бокал мужчина не решается столкнуться взглядом с чужим пронзительным. Рики, что покинул пределы покоев в липком страхе за состояние запомнившегося корейца, ведь — терзало его — не стал бы даже пьяный человек просто так умолять о пристанище, не может не хмурить густые брови, когда шестое чувство горькую правду нашептывало — он, определенно, нужен здесь и сейчас, рядом с ослабевающим на глазах под давлением наркотика человеком. Почему наркотика? Что ж, до конца он не уверен, однако лучше один раз ошибиться, чем оставить все как есть и в итоге терпеть муки совести за то, что не помог, пускай мог бы. — И чувствую тоже, — срывается с уст хрипло, едва ли с полным использованием голосовых связок, и Нишимура губы поджимает, на этот раз приобнимая старшего за плечи и помогая подняться. — Наверное, я заберу его, — свирепый взгляд в напряженный прищур, коим его награждает горе-насильник, не додумавшийся потенциальную жертву спрятать подальше от глаз заинтересованных. — Я сам могу позаботиться, — бросает грубое собеседник, а Сону к нему поворачивает голову и старательно фокусируется — запоминает черты. — Не можешь, — твердым отрезает Ким; пудрятся мысли, тело подрагивает под давлением невнятной волны жара, но юноша цепляется за последнюю здравость ума, утекающую песком, как то в часах песочных принято. Рики приподнимает уголки губ, а там задумывается на мгновение: вести на второй этаж не вариант, потому как извращенец этот, явно не из робкого десятка вышедший, по ощущениям готов на многое ради чуда с розовыми прядями в волосах, а по итогам внутренних дебатов остаются лишь танцпол, что еще хуже, и уличная прогулка, к коей и прибегает японец, пользуясь тем, что погода в начале осени создает приемлемые условия и не обязывает к пальто и сапогам, коих, разумеется, под рукой нет совсем. Ким не вырывается. Он, в общем-то, и не может, как кажется, что вызывает определенное волнение — кто знает, чем именно его напоили и как это скажется? Только они, находящие множество вещей гораздо важнее точной характеризации их внезапно возникшей связи, уже за просторами двухэтажного дома, а опасная ситуация, казалось бы, позади. Нишимура соскальзывает рукой с предплечья теплого, но окольцовывает запястье, настойчиво утягивая несопротивляющегося корейца в непонятном направлении — сам понятия не имеет, зачем оно ему, однако отчего-то считает, что так лучше, что прогулка по свежему воздуху не повредит, поможет даже вернуться в колею. Но это, в общем-то, не точно совсем. И, вообще, даже если нет, то японцу просто хочется проветриться, а незнакомца можно и оставить на первой попавшейся лавочке, коль мешаться начнет. — Куда мы идем? — первое связное предложение выходит неестественно глубоким, отчего оба мурашками покрываются: Сону от непонимания, ведь не привык звучать настолько томно, а Рики от легкого возбуждения, так как Ким, он не может этого отрицать, симпатичный и весьма в его вкусе. — Гуляем, — но ответ кроткий, спокойный нарочито — японцу бы в актеры, но после экзаменов документы он будет подавать на факультет права и никуда более. — Мне не очень хорошо, — звучит едва ли задушено, больше с терпким придыханием, — давай присядем хотя бы — жарко, идти нет сил. — Но складываешь предложения неплохо, — и правда ведь: ни опьянение, кое не снимешь взмахом руки, ни возможное отравление наркотиком словно и не чувствуются, если не окидывать взглядом внешний вид и не обращать внимания на тяжелое дыхание. — Странно, — тише добавляет кореец, — мне странно. — Что именно? — не то чтобы Нишимура разбирался в тонкостях, однако у него есть определенные успехи что в химии, что в более глубоких вещах, связанных напрямую с веществами запрещенными — брат его, что поделать, любитель побаловать себя дурманом, а Рики лишь наблюдает и запоминает ненароком, иногда и ищет, чтобы симптомы найти и, в случае чего, способ помочь. — Голова кружится, мысли путаются, — распространенное состояние, подходящее под описание практически любому наркотику, — жарко и душно, тело дрожит. Чувствую напряжение... Собеседник смакует сказанное, поджимая губы пухлые, и лишь к десятой секунде могильной тишины делает определенный вывод, что порождает гулкое рычание и недовольство — человек, гость его старшего брата, тот еще подонок, раз незнакомого парня споил не чем-то, а афродизиаком натуральным, который накрывает практически сразу, да с каждой минутой все сильнее и сильнее, пока в голове опилок не останется, а в желаниях ярким красным не обведется слово из четырех букв. Юноша на ухо скулит, пока младший утопает в раздумьях, и оттого приходится оторваться от тихой ненависти: — Ты, главное, не волнуйся, — говорит ему, хотя хватает под подмышку, лишь бы ватные ноги удержали старшего. — Так душно, — в шею выдыхает, а Нишимуре оттого и жарко, и холодно, и тяжело, и легко совсем — противоречиво, в общем, но определенно ярко. — Как тебя зовут? — уж его имя, японец убедился, незнакомцу известно; его имя, впрочем, много кому известно, ведь старший брат является особым любителем пожаловаться на несносного родственника, что, так-то, и умнее, и популярнее в некоторой степени, и все же. — Ким Сону, — смазанное, но различимое, — господи, боже, блять, как же мне жарко..! — за ругательством на пару с богохульством следуют неловкие, но резкие движениями, за которыми Рики уследить попросту не успевает — глядит, а блуза уже расстегнута на несколько дополнительных уговиц да свисает с плеча молочного. Младший к нему тянется, дабы остановить, но у Сону фаза уже окончательно путается в клубок неразборчивый, и он внимания не обращает на то, что с Нишимурой их, в принципе, не связывает ничего, когда обвивает руками шею сильную и в самые губы шепчет проникновенно: — Мне так плохо, — чуть ли не плачет, — помоги мне... А Рики понятия не имеет, что ему ответить на подобное заявление, ведь, с одной стороны, дают — бери, а с другой — Ким совершенно не в себе. Ему, знает юноша по прочитанным статьям, сейчас не до размышлений; ему бы избавиться от тянущего чувства внизу и сжигающей жары, чего добиться можно лишь оргазмом, желательно крышесносным и продолжительным. И Нишимура, говоря об этом, не против помочь, однако есть несколько «но»: во-первых, Сону, он повторяет про себя, не в состоянии здраво оценить ситуацию, во-вторых, они находятся на улице, где если и разместиться, то только на лавочке в ближайшем пустом парке — точно пустом, так как в три часа ночи никто уток не кормит —, а в-третьих, что ж, он не хочет пользоваться чужой слабостью. Только выбирают за него внезапно — ближе жмутся, целуют отчаянно. Младший его оттолкнуть стремится, ведь принципы остаются принципами, но Ким откуда-то особенно настойчивый, когда дело касается нарастающего возбуждения — оглаживает дико, щурится довольным котом, а стоит с удивлением столкнуться ощутимым, как улыбается почти нагло, скользит юрким языком в полость чужую. У него ни единой мысли здравой, а Рики бы больше силы приложить в попытке избавиться от с ума сводящего положения, да желание поддаться рассудку с каждым мурчащим стоном все меньше — Ким его бесстыдно совращает, даже не скрывая, и японец уже не уверен, что дело тут только в убийственной смеси виски и афродизиака. Старший его к стене кирпичной прижимает, компенсируя разницу в росте жалкими попытками устоять на носках туфель лакированных, и Нишимура рычит глубоко, так как не может более — местами меняет, лопатки корейца калеча о твердую поверхность. К черту, думается, когда по бедрам ладонями широкими скользит; к черту, когда так горячо шепчут на ухо распутные речи; к черту, когда у Сону, игриво улыбающегося, в заднем кармане джинсов два квадрата презервативов и небольшой тюбик смазки с ароматом черники. Поцелуи остервенелые по всему телу — и не важно, что в переулке они практически открыты взору чужому. Ким с расстегнутой блузой и стянутым корсетом достоянием искусства видится, а Рики себя художником ощущает, оставляя на белоснежном полотне мазки собственного художества — они не сойдут и с неделей, отчего восторг в груди нечеловеческий. Младшему кажется, что и он попадает под губительное действие наркотика, и оттого голову кружит — хочется больше, хочется ближе. Жарко и скользко, и все же два пальца с трудом находят себе пристанище в нутре, подрагивающем по прикосновениям. Партнер его, юноша раскрасневшийся, либо девственник, либо давно забывший о ласке, потому как подобное сопротивление ничем более не объясняется. Нишимура и сам почти скулит от болезненного напряжения внизу, но старший, кажется, понимающий страдания своего любовника, пальцами дрожащими сжимает эрегированный член сперва через плотную ткань, а после и напрямую. Окольцовывает, скользит, а там и сам расслабляется от чужого удовольствия — третий палец проскальзывает не без трудностей, однако дискомфорта сильного не доставляет. Далее как в тумане все: шумные возгласы, тяжелое дыхание, беспорядочные поцелуи и член, толкающийся в распаленное нутро. Сильно, резко, безжалостно, но потому и сладко до головокружения. Сону, кажется, голос срывает, да и с остатком сил прощается, стоит оргазму накрыть волной яркой. Перед глазами плывет. На губах имя словно бы осязаемое.

***

— Почему мы здесь? — все же спрашивает Ким. Он, честно, не уверен, что действительно хочет знать, отчего проснулся не на втором этаже чужого дома и даже не на тротуаре уличном, а за толстыми прутьями полицейского участка, однако, в конце концов, находит в себе смелость задать вопрос, действительно заинтересовавший с первых минут пробуждения. — Можно я не буду отвечать? — звучит убито совсем. Нишимура виски потирает устало, а дверь резко распахивается, являя взгляду двух полицейских, судя по значкам, Ли Хисына и Пак Сонхуна, что громко обсуждают весьма пикантную ситуацию, которая, если подумать, крайне напоминает его собственную, и... — Блять, нет... — выдыхает старший. — Блять, да! — страдальчески вторит ему Нишимура.