hook, line, sinker

Воротник его рубашки жёсткий от крахмала и царапает кожу. Он просовывает под него палец и тянет. Что-то в том, как движется ткань, заставляет его галстук стягиваться туже; он поправляет его и изо всех сил старается не обращать внимания на то, что верхняя пуговица начинает расстёгиваться неровно, криво. Вдох. Кто-то говорит. Это его руководительница, говорящая прямо у него над головой о куче бумажной работы, которая была неправильно оформлена новым стажёром, о том, что ему придется задержаться допоздна, чтобы проверить переделанную работу, ты меня слушаешь? — Да, мэм, — думает он, что говорит. Он не знает, говорит ли он на самом деле. Слова с трудом проникают сквозь зубы. Как будто они ударят по лицу его начальницы, если он позволит им вылететь слишком быстро. Он не злой человек, никогда им не был, но сегодня что-то не так. У него чешется шея. Еще один вдох, и кто-то кладет ему на стол свежую стопку файлов, говоря что-то о том, как это нелепо, что им все еще приходится распечатывать электронные письма, все проёбано, заполнение занимает вечность — какой, чёрт возьми, смысл иметь облачную систему для хранения всего этого — ты вообще слушаешь— Сынмин на мгновение закрывает глаза, а когда открывает их снова, видеозвонок на экране его ноутбука идет уже сорок седьмую минуту и все еще не закончился. Ещё одно моргание, и все выходят из системы. Еще одно моргание— — и он сжимает пальцами руль, пока его машина мчится по тёмному шоссе с неполными уличными фонарями. На расстоянии тридцати минут друг от друга находятся два блокпоста; посреди огромного шоссе припаркован Ford Focus с включёнными аварийными огнями, его передний бампер такой же помятый, как и задний фонарь Kia, в который он врезался. Позади него неприятно ревёт клаксон, отчаянно призывая его двигаться вперёд, чтобы сократить скудный трехдюймовый разрыв между ним и впереди идущей машиной. Гнев Сынмина скапливается у него в груди. Его руки всё ещё сжимают руль, но они дрожат от этого яростного разочарования, которое нарастает и нарастает, и некуда деваться, атомы сталкиваются снова и снова— У него чешется шея. Сынмин заезжает на свое обычное место для парковки и минут десять сидит в машине с включённым двигателем. Затем он делает еще один вдох— — и Минхо смотрит на него, когда он закрывает входную дверь, возясь с замком. — Привет, ты дома? — Говорит Минхо, и Сынмин роняет ключи. Они громко звякают о кафельный пол. — Сынмин? Он не отвечает. Минхо опережает его на четыре шага. Он хватает Сынмина за заднюю сторону шеи и заставляет посмотреть себе в глаза, придерживая рукой за подбородок. — Тебе это нужно? — Спрашивает он, начиная понимать, и внезапно Сынмин его ненавидит. Он ненавидит то, как хорошо Минхо его знает. Вплоть до отсутствия реакции, вплоть до упавших ключей, вплоть до блядских костей. — Нет, — говорит Сынмин. — Мне это не нужно. Отпусти меня. — Ты же знаешь, я могу сказать, когда ты мне лжёшь. — Отпусти меня, — Сынмин пытается вырваться из хватки Минхо, но Минхо сильнее, чем кажется, и он с лёгкостью прижимает Сынмина к себе. Тот слишком взвинчен, чтобы бороться еще сильнее, но что-то все еще мешает ему полностью сдаться. — Прекрати — я не— не сегодня, ладно, не прямо сейчас, блять — не тогда, когда я просто— Его кожа, кажется, готова лопнуть, как будто она вот-вот отслоится сама по себе и оставит его сырым, открытым и расстёгнутым. Сынмин зажмуривает глаза и ведет обратный отсчёт от пять четыре три два один. Когда он снова открывает глаза, Минхо все еще там. Обнимает его, ждёт. — Пошёл ты, — тихо говорит Сынмин. Минхо просто наклоняет голову. Сынмин медленно поднимает руку и обхватывает пальцами запястье Минхо. Ответ на его вопрос остается невысказанным. Он не хочет этого говорить. — Используй свои слова, — говорит ему Минхо. — Ты ничего не получишь без этого. Это тупик. Долгое время ни один из них не отпускает друг друга. — Да, — в конце концов шепчет Сынмин. В конце концов он сдаётся. — Да, мне это нужно. — Хорошо, — рука Минхо скользит по его щеке, удерживая его так нежно, что Сынмин мог бы утонуть в ней, если бы не биение сердца под кожей. Сынмин никогда не ненавидел его. Он никогда не смог бы. — Идём. Он ведёт их через квартиру, похожую на обувную коробку, в их комнату. Комната, которая означает «безопасно и хорошо», комната, которая означает, что Минхо главный. — Пора перестать думать, — говорит ему Минхо, усаживая его на кровать. — Не думай, не двигайся. Сиди спокойно. Слушай мой голос. — Мне нужно… — Я знаю, что тебе нужно. Я знаю. Быть тихим. Сидеть спокойно, — Минхо опускается на колени и начинает расстегивать галстук Сынмина, а затем и воротничок. В том, как он бросает рубашку Сынмина на пол, в том, как он снимает его ремень и отбрасывает его в сторону, нет особой осторожности, но то, как он обращается с самим Сынмином, очень осторожно. Как будто он — что-то драгоценное. Как кукла на полке, которую снимаешь только по особым случаям, кукла, которую не хотелось бы ломать. Верно. Сынмин раскидывает руки по простыням, с каждым мгновением все больше расслабляясь. Правильно, именно так. — Хорошая куколка, — говорит ему Минхо. — Вот так, да. Он снимает носки, брюки, майку. Сынмин позволяет Минхо прижать его спиной к кровати, позволяет Минхо стянуть с него трусы, а затем нет ничего, кроме прохладного воздуха и ощущения мягкого одеяла на своей коже. Он сосредотачивается на этом, на пуховой подушке под его головой, на том, как Минхо укладывает его на кровати, его маленькая рука обхватывает острый изгиб лодыжки Сынмина. Его собственное дыхание, его собственная неподвижность. — Тише. Ни думать, ни двигаться. Он теряет счёт времени, ему не позволяют считать секунды в уме. Он не знает, когда закрыл глаза, но он теряется в темноте, не в силах сосредоточиться на тенях под веками. Он опускается на кровать, все еще на взводе, но теперь гораздо более… томный. Мягкое прикосновение к его щеке. Его запястье поднимают и опускают. Оно безвольно падает, как будто он тряпичная кукла, как будто он не контролирует свои конечности. Он не думает, что смог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Сиди спокойно, эхом раздается голос Минхо. Хорошая куколка. После этого Минхо больше не целует его и не прикасается к нему нежно. Вместо этого его пальцы оставляют синяки там, где они сжимают бледные бёдра Сынмина, разводя их в стороны. — Никто не понимает, насколько ты совершенен в таком виде, — говорит он, проводя руками по плечам Сынмина, его груди, его неподвижным рукам. Он щиплет Сынмина за сосок, и у него перехватывает дыхание, но он никак не реагирует. Он не двигается. — Я мог бы сделать с тобой все, что угодно, и ты бы просто принял это, не так ли? Ты бы принял меня. Да, думает Сынмин, все, что угодно. Всё. Пожалуйста. Пальцы скользят в его расслабленный, открытый рот. Чья-то рука неумолимо тянет его за волосы. Ладонь Минхо обхватывает его округлые ягодицы, прежде чем приземлиться на них с громким шлепком. Каждое ощущение кажется удвоенным, каждый дюйм кожи, к которому прикасается Минхо, излучает желание. И все же Сынмин остается неподвижным. Его мышцы напрягаются, когда он чувствует, как головка члена Минхо без предупреждения трется о его промежность. В один момент раздается скользкий звук прикосновения Минхо к себе — в следующий он толкается в Сынмина, не говоря больше ни слова, и весь воздух из легких Сынмина покидает их в одно мгновение. Это больно, но ощущение того, что тебя вот так используют, затмевает боль. Как будто он был создан для этого, создан специально для того, чтобы лежать здесь, чтобы его толкали, тянули, трогали и трахали не для его собственного, а для чьего-то другого удовольствия. Удовольствие Минхо, польза Минхо. Ему это нужно. Минхо держит свое слово. Он заставляет Сынмина принять это, трахает его размашистыми движениями, которые медленно раскрывают его, трахает его короткими, молниеносными толчками, от которых Сынмину хочется сжаться, застонать и умолять о большем — но он не может, он не будет, игрушки не разговаривают, не стонут, не двигаются— Его запястья подняты над головой. Оставленные там, без всякой необходимости быть прижатыми, потому что он хорошая куколка для Минхо, ему не нужно двигаться, не нужно думать. Жжение бёдер Минхо очень быстро превращается в удовольствие. Сынмин чувствует это ноющими коленями, дрожащими зубами, изгибом позвоночника. Это переполняет ужасную глубину его ментального истощения, дюйм за дюймом проникает под кожу, уничтожает остатки его вспыльчивости, когда Минхо погружается глубоко и кончает в него, горячий, влажный и совершенный. — Ты мой, — говорит Минхо хриплым от осознания того, что он действительно владеет Сынмином, голосом, сползая с кровати, чтобы взять твёрдый член младшего в рот, и тот разбивается вдребезги. Оргазм обрушивается на него потрясающе неожиданно. Он будто плывет по течению. Разрушенный на осколки и вновь собранный. Он снова теряет время, но теперь это из-за удовлетворенного гудения приятного небытия, расплывчатости, которая приходит, когда из него выжимают каждую каплю напряжения. Он позволяет себе оставаться неподвижным, когда его поднимают и несут в ванну, когда его вытирают теплым полотенцем и нежными руками. Его оставляют на несколько минут в ванне с небольшим количеством воды, пока Минхо, по-видимому, идет менять простыни, и от тёплого воздуха в ванной его конечности кажутся еще тяжелее, чем они уже были. Раздаются шаги, и пальцы слегка ерошат его волосы. — Пора унести тебя отсюда, — бормочет Минхо, и Сынмин теряет еще немного времени между этим и моментом, когда Минхо снова опускает его, стараясь не слишком сильно пихаться. Сынмин наблюдает за ним, едва приоткрыв глаза. Он ничего не говорит. От отсутствия ответа до тепла руки в руке, всё, до костей. Минхо знает его. — Засыпай, — говорит ему Минхо, целуя его в лоб. Сынмин так и делает.