Скамейка

      — Повышаешь уровень Мирового океана? — Владлен с размаху плюхнулся на скамейку, ойкнул — вот не стоило так резко, потер ушибленную поясницу. — Вот зараза!              — Что? — вынужденный его собеседник обернулся, и Владлена наповал сразило взглядом нереально голубых, совсем как безоблачное июньское небо, глаз. Глаз, в которых слезам не надлежало быть. Никогда!              — Чего сырость разводишь, говорю? — Владлен протянул руку, осторожно, едва касаясь кожи, стер блестящую капельку с чужой щеки.              Подумать только: минуло уже больше полувека. А старый парк все тот же, и аллея, и скамейка… Ну, может, не та же, но скрипит, когда поворачиваешься, совершенно так же. И этот все ревет!              — Миш?.. — Владлен задержался пальцами на скуле, большим нежно огладил край челюсти. — Чего стряслось?              Тогда, в 196…-ом, в их первую встречу на этой скамье, у Мишки повод реветь был весомый — срезался в лучший в стране вуз, в который мечтали попасть миллионы советских мальчишек и девчонок. Вернее, его срезали: выбор приемная комиссия сделала не в пользу пусть умненького, но все же провинциала без связей. А теперь-то он что рыдает?              — Да… — Мишка мягко улыбнулся, поправил съехавшие ниже по носу очки, зачесал назад некогда золотисто-пшеничный, а теперь поредевший и давно уже седой чуб, Владлен едва удержался, чтобы не повторить его жест — волосы у Мишки мягкие, их так и тянет коснуться, пропустить сквозь пальцы. — Роман вот, — пожав плечами, Мишка кивнул на книгу, что держал в руках, — грустный.              Роман грустный! Владлен хохотнул, потянул яркий, глянцевый томик к себе, поднес почти к носу — сам он очки забыл, как всегда, дома, покрутил так и сяк, чтобы разобрать витиеватые буквы, прочитал:              — Крис Монро. «Счастье в письмах». Про любовь, что ли?              — Ну... — Мишка перевернул книгу обложкой вниз — на заднике красовался силуэт явно целующейся пары.              — А чего это ты краснеешь? — Владлен усмехнулся, толкнул игриво собеседника в бок. И сумерки, и плохое зрение не помеха разглядеть зардевшиеся румянцем щеки Мишки. — Горяченькое там, наверное!              Вот кто бы подумал, что мужчина в почтенных летах, отставной генерал, строгий и правильный, будет почитывать такую литературу. Ему бы детективы про советскую разведку или фантастику про космических пиратов на худой конец, а он…              — Да перестань! — Мишка фыркнул, сунул книгу за пазуху вообще, достал папиросы, ритуально постучал по пачке одной, поправляя табак, Владлен с готовностью щелкнул зажигалкой, помогая прикурить, Мишка привычным, таким родным жестом обхватил его ладони…              — Да перестал, — Владлен спрятал зажигалку в карман, улыбнулся, откидываясь на скамейку, запрокинул голову. Когда-то отсюда можно было разглядывать звезды, годы прошли, город разросся, и его огни теперь мешали. Жаль! — Но все же?..              Мишка выдохнул дым, обдав терпким горьким запахом, что Владлен тут же жадно втянул ноздрями. Причмокнул, наверное, убирая кусочек табака с губ:              — Да, про любовь. Историческое: король-Солнце, придворные, балы. Про двух аристократов, которых разлучили, и они почти двадцать лет хранили друг другу верность, писали друг другу письма. Красиво! Но очень болезненно. Вот и реву. Читаю — и реву, дурак старый!              Владлен чуть подался к Мишке, притянул к себе за плечо. Старый, да. Но не дурак! Просто личное, они же тоже…              Не двадцать, меньше — чуть больше семи, но да. Все, что у них было долгие годы — письма, после пары месяцев счастья летом того 196…-го. Сначала в пустой — предки уехали на дачу, оставив Владлена одного в городе, — квартире, где они целовались до опухших губ, не в силах оторваться друг от друга, заглушали стоны выкрученным на максимум радио и строили планы, как Мишка годик перекантуется как-нибудь, а на следующий опять приедет поступать, и они снова будут вместе. Затем — в стройотряде, Мишку Владленов отец пристроил туда полулегально, где больше пили и пели, и бесконечно обнимались в бескрайних полях подсолнечника, чем работали. Лето кончилось, Владлен остался в столице, а Мишка вернулся домой, на свой юг, и лишь письма, в которых каждое слово написано было с оглядкой, чтобы ничьи любопытные глаза не ухватили лишнего, были их отрадой долгие годы.              — Откуда у тебя такая книжка? — Не то чтобы Мишка не мог ее купить — сейчас чего только не продавалось, но представить его в книжном, выбирающего роман… Да еще такой!              — Варенька дала, — Мишка отправил окурок в мусорку прицельным броском, улыбнулся робко. — Сказала, популярная.              Владлен крякнул, потер подбородок:              — Хорошая у тебя внучка! И вкусы дедушки знает, — он хохотнул, поигрывая бровями. Варька, надо сказать, очень продвинутая! Вечно какие-то выставки посещает, книжки читает, сама вроде тоже пишет что-то. И дедушку просвещает!              — Да не знает она ничего! — Мишка вспыхнул, как спичка недавно. — Глупости несешь.              Владлен покачал головой, улыбаясь: умом Варенька пошла в деда, а вот догадливостью — точно не в него. Ну ладно, о том, что внучка давно уже в курсе, кто в сердце ее деда большую часть жизни, Владлен говорить Мишке не будет. Пусть это будет их с Варенькой секрет…              — Ладно, не кипятись! — он погладил любимого по плечу, чуть сжал. Теперь кто про них что скажет? Ну сидят два старикана на лавке, обнимаются. Вспоминают молодость, наверное. А раньше...              Целоваться ездили в глухой лес, еще и на разных электричках, про большее и говорить нечего. Да и того большего — жаркие два месяца в самом начале их романа, а потом лишь скупые, украденные у судьбы редкие минутки нежности и страсти, драгоценные и бережно хранимые в сердце. Сначала ведь мешало расстояние, что разделяло их, потом у Мишки семья появилась: Ленка сперва, а там и Оленька, доченька…              Владлен вздохнул непроизвольно, вспомнив прошлое. Когда эту новость, что у Мишки появилась барышня, что на него заглядывалась, узнал, едва с ума не сошел. Посуды перебил полшкафа, мать чуть не убила его за это, пил, без продыху, почти неделю, благо новость на отпуск выпала. Морду почти начистил кому-то на улице, вот было бы здорово, если бы на пятнадцать суток загремел! Но потом взял себя в руки, подумал хорошенько…              Ну что у них было с Мишкой? Больная, запретная, безнадежная любовь. Уголовщина к тому же! И жалкие, скупые воспоминания о том счастливом коротком лете вместе, что разъедали душу изнутри. А тут семья... Женщина, что Мишку любит, боготворит почти, в рот ему смотрит, по Мишкиным словам, пирожками кормит и ничего не требует, в общем-то, лишь вздыхает при его виде. Осчастливит ее Мишка — она ребеночка ему родит, может, Мишке, как семейному, квартиру дадут. Пусть в его же гарнизоне, — оставив попытки поступить в граждаский вуз, Мишка после срочки пошел в кадровые военные, — но все же отдельную, а не живопырку в общаге. К семейным и отношение всегда лучше, кому как не Владлену, которому уже неоднократно намекали, что члену партии надо бы остепениться, этого не знать. Владлен почти приказал мечущемуся Мишке жениться в очередном длинном, наполненном потаенными смыслами и болью письме. Мишка послушался…              Владлен и сам женился скоро. Без любви, какая там любовь, когда в сердце и мыслях, снах и фантазиях — только Мишка! Просто Веронике нужна была столичная прописка, а ему — красивая, молодая жена. Когда она ушла от него уже в восемьдесят втором к стареющему академику, он лишь поблагодарил ее за спокойные годы вместе: ни словом, ни делом Ника не подвела его ни разу за все эти годы. А для любви... Для любви был Мишка.              Лены не стало, когда Оленьке было три. Когда ей исполнилось пять, они с Мишкой переехали к Владлену. Не к нему, конечно, самому — в город. Мишка к тому времени уже дослужился до майора, был на хорошем счету, и переезд в столицу заслужил, хотя не обошлось, конечно, без протекции Владлена, плотно сидевшего в министерском кресле подле отца.              Устроилась маленькая семья в служебной квартирке Минобороны в паре кварталов от Владлена, а этот парк стал излюбленным местом их ежевечерних практически встреч. Мишка забирал Оленьку из садика и шел домой залитой вечерним солнцем дорожкой, а Владлен, отпуская на половине пути служебную «Волгу», отправлялся бродить по аллеям и обдумывать прошедший день и с нетерпением ждать любимого.              Конечно, они не могли позволить себе ничего на людях, но после тяжелых лет довольствования лишь скупыми строчками, разговоры без необходимости прятать одни слова за другими и легкие, пусть и просто дружеские, касания — это так много! Оленька скакала в классики, бегала за мячом с подружками, Мишка крепко обхватывал руки Владлена, держащего дрожащий огонек спички, склонялся к ним, гладил вороватым жестом пальцы, прикуривая. Владлен смотрел на его макушку и безмолвно кричал от переполняющей нежности...              — Да я так, — Мишка по старой привычке покрутил головой, оценивая обстановку, потом осторожно приложился виском к плечу Владлена, выдохнул. Владлен обнял его крепче, прижался щекой к седой макушке. Можно, Миш, теперь можно!              Перед ними лежал город, вокруг был все тот же парк, что и пятьдесят лет назад. И лавка была та же, ну может, другая, но скрипела она всю ту же мелодию. И они были те же: с виду пусть совсем старые, но в душе — юные. Жарко друг в друга влюбленные! Как тогда, в 196..-ом, когда Владлен увидел плачущего паренька на скамейке, подсел рядом и спросил: «Чего ревешь? Повышаешь уровень Мирового океана?».