Равные.

Противостояние. Главный баттл года. Похороны русского рэпа. Какие же громкие слова вы подобрали, человеческое отребье! Две нахальные улыбки, пропитанные издёвкой. Толпа, безликая толпа. Кричащая, шумящая, гудящая, в разнобой скандирующая имена. Бешеный адреналин в крови. И всё внимание лишь на них двоих. Непрерывный, почти испепеляющий зрительный контакт. Где-то из шума толпы пробивается голос Замая: - Руки-то пожмите друг-другу. Слава ни секунды не думая выбрасывает руку, опрокинутую каким-то внутренним позывом. Быстрый примеривающийся взгляд Оксимирона и за ним голос: - Давай, впервые. Через мгновение пальцы Мирона соприкасаются со Славиными и обхватывают ладонь. - Респект тебе, - не расцепляя руки говорит Слава. На лицах расползлись улыбки. Но теперь отчего-то счастливые и абсолютно искренние, как заливистый смех на кухне в пять утра или удивленные гримасы людей, когда они узнают, что Слава КПСС разнёс Оксимирона пять-ноль. Удивительно, но бывший король рэпа отнюдь не был в расстроенных чувствах. Это раздражало. Ни тени печали, одни саркастические улыбки и самодовольный взгляд, как если бы это он тут мгновением раньше одержал крышесносную победу. Или же парень просто умел искусно скрывать свою боль. Около пятидесяти раз Мирон дотронулся до Славы за сегодня. И последний не знал как оправдать себя - он не совершил ни единой попытки пресечь эти злосчастные прикосновения. Хотя как опытный баттл МС Карелин прекрасно знал, что распускать руки - последнее дело. Он мог сбить оппонента, пошутить, но вместо этого он, словно ярый фанат, стоял и ликовал, что излюбленный кумир обращает на него внимание. И конечно, водичка. Проклятая, ненавистная бутылка воды. - Водичкой угостишь? Моток головой с закрытыми глазами: - Могу отдать тебе. - Спасибо, - радостный тон наверняка от неожиданности. - Пить из одной я не буду. Слава не задет, скорее обескуражен. Еврей правда брезгует? Судьи. Пять голосов Славе КПСС. - Теперь будешь пить из моей бутылки? «Теперь-то ты заметил меня? Теперь ты видишь, что я провёл анализ твоих злосчастных текстов, обличил твою ебанную сущность, показал, что твоя стратегия не работает, когда выходишь на словесный бой с равным. Теперь я не пустое место для тебя?» Трудно сказать. Главное - Слава получил то, зачем он пришёл на баттл: маленькое, но одобрение от Мирона. Он отразился в его глазах. Совершил свой подвиг антипода: таки дотянулся до героя и разгромил его. Живого. Настоящего. Всё ещё радостный, но уже вымотавшийся триумфатор доехал домой к трём утра в компании Замая. Тот не стал докучать Славу очередной порцией поздравлений, лишь, улыбнувшись, заявил, что жизнь теперь никогда не будет прежней. В опьянённом состоянии Слава брякнулся на кровать. Сна ни в одном глазу. Перед взором всё проплывали моменты сегодняшнего вечера. В ушах стоял шум толпы. И флешбэки, заставляющие заново прожить тысячу эмоций. Рука Мирона хватает Славу за затылок. - Ваш Окси - дутая фигура как стеклянный петушок. Указательный палец коснулся Славиной груди. - Я поеду дальше стадионами, ты продолжишь меня троллить. Оценивающая ухмылка Мирона. - Мирон сходил к Урганту и был возмутительно милым. Толпа скандирует «Гнойный». - Слав, ты бойкий и ласковый. Карелин прикрыл глаза. Мысли вихрем кружились в голове, не находя себе места. Что теперь, Слава? Годы одержимости, почти фанатичной слежки, но что дальше? Как сказал Андрей Замай - жизнь больше не будет прежней. Тёмные круги расплывались перед глазами. В крови ещё остались отголоски адреналина, выброшенного за сегодняшний день. Мысленно шагая по дорожке своих воспоминаний и подрагивая от накатывающих при этом эмоций, Слава по-настоящему осознал одну простую истину. Люди забудут, что вы говорили, люди забудут, что вы делали, но люди никогда не забудут, какие чувства вы у них вызвали. *** Четыре года спустя. Слава сидит в геймерском кресле в наушниках закрытого типа и камерой напротив, транслирующей картинку вот уже четвёртый час. Немного уставший, спокойный и время от времени улыбающийся, он дослушивал альбом Оксимирона. Исключительно из коммерческих целей, конечно. Да и Величайший вернулся в игру, тут не остановишься на середине. В другой раз Карелин бы придумал уже около тысячи шуток нон-стопом, но сейчас он слишком вымотался, чтобы создавать новые локальные мемы. - Да, ничего такой трек. Глянем, что там по рифмам. «Ты не вишенка на торте. Сказка, не нахваливай. От сливок общества остались графские развалины». Вот это неплохо. Есть моменты, да? Вот это «вся моя жизнь - это культурная апроприация». Но от такого рэпа можно быстро устать конечно… Потому что надо думать, ребят. Осознав, что именно он сказал, Слава поспешил добавить: - Но честно, меня правда интересует, зачем Оксимирон делает рэп в две тысячи двадцать втором году. Двигает культуру? Какая личная выгода еврею со всего этого, кто-нибудь может мне сказать? *** В просторной терпко пахнущей комнате тёмных тонов сидел Мирон, раскинувшись на диване с одним наушником в ухе. Когда умрешь порежу вены, чтоб ебать тебя в аду. Он улыбнулся, лениво держа левой рукой телефон. Когда ему сказали, что на него написали дисс, он немного удивился. Когда сказали, что это Гнойный, он не удивился совсем. Слава не растерял навыков за это время, молодец. И до сих пор моментально реагирует на каждое движение Мирона в медиапространстве. Это ведь нужно умудриться за неделю наклепать такой текст. Попали ли в него строчки? Отчасти. Слава хорошо пишет - в какой-то момент даже Мирону хотелось верить ему больше, чем себе. Но факты безусловно натянутые, особенно, если отделить их от экспрессивной подачи и мысли, что это Гнойный. Обаятельный мерзавец. Наглая ухмылка и базированная Славина прическа только прибавляли эпатажа. Всё прямо как тогда. - О, ты уже заметил, - из собственных мыслей Мирона вывел Охра, стоявший в дверном проёме. - Хотел тебе показать как раз. - Доброе утро, - голос Фёдорова рефлектировал лёгкой усмешкой. - Porchy тебя опередил. Охра кивнул, сделал пару шагов в комнату и оглядел стены, будто видел их в первый раз. - Ну, и, что думаешь? - Думаю, что морализаторство от Гнойного - самое забавное, что я видел в своей жизни. *** Наше время. Девятое мая. Этот день можно пометить дополнительным третьим крестиком в календаре Славы. Чтобы каждый год не забывать, какие необратимые процессы могут начаться, если напиваться в стельку на День Рождения. Слава сидит за барной стойкой в одноимённом баре, таком родном и чужом. «Семнашка» сегодня переполнена народом, но, парадоксально: чем больше людей, тем легче раствориться в серой массе. Или же Славе просто посчастливилось скрыться от непрошенных взглядов, сидя в дальнем углу в затемнённых очках. В любом случае, этот блядский день нужно было провести в одиночестве. Тридцать два года это, дай бог, треть его жизни. И чего он добился за это время? Смешное слово - «добился». В какой момент жизнь вообще стала борьбой? За стопкой шла стопка. Светлое нефильтрованное пиво, янтарный напиток двадцатилетней выдержки и, как вишенка на торте, пара тройка стопок «Абсолюта». Вуаля, ваш король грайма пьян вусмерть, в дрязг. Обычно от горячительных напитков становилось лучше, но сейчас было твёрдое ощущение, что Славины разбитые чувства, блуждающие мысли и градусы в крови нашли общий язык и решили коллективно стереть его в порошок. Вид у него наверняка был катастрофически жалким. Через время Карелин перебрался на стоящий в метре от стула диван, но и это оказалось тем ещё испытанием. Хотелось то думать, загоняться и побыть одному, то кричать, писать и говорить как можно больше - лишь бы не держать эту боль внутри себя. Он наверное умрёт сегодня. Вдох. Выдох. Сейчас, нужно только закрыть глаза и всё пройдёт. - Из тебя скоро алкоголь фонтанирует вместе с отчаянием, - знакомый до цвели голос. Слава приподнял голову и его сердце кувыркнулось. Прямо над ним, насмешливо улыбаясь, возвышался Фёдоров Мирон Янович. В этом была полная уверенность - Слава ни с кем его не спутает. Тот самый, с которым они баттлились пять лет назад в этом же баре. На лице рэпера читалась еле видная усталость и приметная заинтересованность. Он выглядел хорошо. Может даже чуточку лучше, чем было дозволено смертному. - Оксимирон, если ты моя галлюцинация, то иди на хуй, - говорить Слава стал медленнее, зато язык не заплетался, ну, недаром ведь он рэпер. - И если нет - тоже. Карелин даже снял очки, чтобы показать серьёзность своих слов. Казалось бы: пора проглотить своё сердоболие, как проглатывают горькие, терпкие таблетки, развернуться на сто восемьдесят градусов и зашагать прочь. И Мирон уже сделал шаг назад, но, заглянув прямо в затуманенные глаза, замер. Потому что такие глаза могут быть только у глубоко забывшегося человека. Потому что он узнал в них себя. - Пойдём. - Вообще-то я только тебя приглашал на хуй сходить, я, пожалуй, здесь останусь. - Не думал заняться стенд апом, лицедей блять, - процедил Мирон. - Может там бы ты сыскал больший успех. - Да нет, это же ты у нас на всё горазд. И баттл-рэпер, и отец хип-хопа, и лидер мнений, а нужно ведь ещё и жить успевать. Хотя, трудновато это конечно, когда в тебе столько «я», - в глазах плясали тысячи эмоций. Мирон шумно выдохнул, осознав, что попытки вразумить пьяного Славу тщетны. В честь чего Фёдоров вообще этим занимается? Он пришёл сюда повеселиться, а не смотреть на угашенную мину Гнойного. Слава не вызывал жалости или сострадания, нет. Да и Мирон не считал себя баснословно сочувственным. Но почему-то сейчас рука ободряюще потянулась к Славиному плечу и тот дрогнул от неожиданности. Нет, определённо нельзя его оставлять здесь на пятый и шестой круг запоя. Благо, Мирон точно знал, как мыслят бухие разговорчивые интеллектуалы. - Пойдём покурим, я угощу. Перекинемся словом. - Нихуя в тебе добродетели. Что же ты от мира это скрываешь? - поразительно, как Слава продолжал всё иронизировать даже сейчас. Наверное, это было у него в крови. Через пять минут они стояли у входа в бар «1703». Через пять, потому что Слава писал вавилоны всю дорогу и чуть не споткнулся на лестнице. Еврей на удивление не наврал - сигареты они действительно покурили. - Я вообще бросил, эта пачка на экстренные случаи. - Отмазываешься, как пятиклассница. Затяжка. Приятное головокружение. Немного клонит в сон. Вокруг уже не так людно. Свежий воздух и табачный дым заполнили лёгкие. По Лиговскому Проспекту проносились с рёвом мотоциклы и набирали скорость гудящие автомобили. Оживлённость в каждом мановении. Витающая атмосфера свободы. Глупой либеральной свободы. Всю жизнь мы гонимся за свободой, выхватываем её из рук государства, работы, общества, но всё равно оказываемся в узком деревянном параллелепипеде два метра под землёй. Это всё так же глупо, как поливо-моечные машины, работающие в дождь. Так же глупо, как делать одно и то же, но ждать другой результат. Так же глупо, как стоять посреди оживлённой улицы вдвоём, по сигарете в руках и в тотальном молчании. Первым из задумчивости вышел Мирон: - Рэп спас мою жизнь. Я возвращаю долг. А ещё, - он едва заметно ухмыльнулся, - твой постмодернизм не сможет существовать без моего модернизма. - Ты о чём? - Отвечаю на твой вопрос, почему я ещё пишу рэп в две тысячи двадцать втором году. Значит он смотрел. Или ему показали. Неважно - он заметил. - Часто проводишь вечера за моими стримами? - едкость сочится в голосе. Сейчас Мирон был в сильной позиции: как минимум, он был трезв. Поэтому в сущности надо бы отнестись снисходительно к Славиному острому языку, стерпеть, справедливо рассудить обо всём. Но о какой проклятой справедливости шла речь, когда в тебя вцепилось пытливым взглядом человеческое воплощение аморальности, грязи и хаоса? - Не чаще чем ты разбираешь по атомам моё творчество. Тебе так похуй на меня, что коротаешь дни, вслушиваясь в каждую строчку моих треков? И злоба, и насмешка. - Это бизнес, дурень. И к тому же, моя кармическая задача на ближайшую жизнь. Я ведь антигерой, точнее вообще не герой, забыл? Встреча взглядами. Слава сделал полуоборот и теперь на свету Мирон мог разглядеть его получше. Он совсем немного изменился за это время. Немного заострились черты лица, а в глазах наверняка промелькивало чуть больше осознанности, когда тот не был в стельку пьяный. Карелин ведь изнемогал в баре совсем один - его никто не ждал и никто не составлял компанию. Что может заставить человека так нажираться в одиночку? Мирон знал. Бессилие. Фёдоров невольно подметил, что Слава оставил при себе всё самое лучшее. Всё тот же надменный взгляд, так напоминающий его собственный, мироновский. Всё тот же живой ум. Всё та же дурацкая провокационная улыбка, которую хочется стереть с лица любыми способами. Ну как любыми: один точно есть. - Да, ты ярый антагонист. Но не зря ведь говорят, что самые рьяные хейтеры - самые преданные фанаты, - Мирон сделал затяжку, не разрывая зрительный контакт. - Ни одного трека, фита, твита не пропускают. Оттого и трудно понять, где прочертить грань между постироничным стёбом и фанатским помешательством, не так ли? Многозначительная улыбка застыла на губах. И Слава, подобно ей, тоже замер, растеряв все слова в бесшумном выдохе. Конечно, высокообразованный жид сравнивал их с Бэтменом и Джокером, но эта заезженная концепция его никогда не цепляла. Чего зазорного в том, чтобы монетизировать каждый вдох Мирона? Любой человек зарабатывает деньги как может и как хочет, не Славе это объяснять. Но эта фраза работала похлеще любой сказанной шестого августа пять лет назад. Она попала в самую суть происходящего, раскрывала всю подноготную. Тетива натягивалась долго, поэтому выстрел успел набрать силу и со скоростью угодил прямо в цель. Карелин прикрыл глаза, ощущая на себе пристальный взгляд и капельки дождя упали на лицо. С какого момента ты уже и не смеёшься вовсе с исполнителя, а растворяешься в его музыке? Ведь если долго качать головой под треки Мирона, то рано или поздно с ужасом поймёшь, что голова сама идёт в такт музыке, а ты уже не контролируешь ситуацию. Душу раскалывало на части. Лондонский МС был просто кристально прав. Правду не переспоришь, её невозможно запрятать, растерзать и уничтожить, стерев улики существования. Мирон не обычный человек. Очень необычный. Его хотелось слушать, понимать, ему хотелось верить. Потому Слава и был зависим от этой музыки, образа, личности. Что случилось? Когда он стал одержимым? С того ли первого стрима? Пять лет назад? Раньше? О да, намного раньше. Где-то внутри сквозь алкоголь, предрассудки и постироничную броню он всегда понимал это. Пока Слава тонул в рое своих мыслей, из-за угла показалась легковушка, которая подъехала к ним с Мироном. За рулём автомобиля узнавался Замай. Колёса машины остановились, мотор заглушился, ветер стих, майское солнце вышло из-за облаков. В недоумении Карелин перевёл взгляд на преспокойного Мирона. Фёдоров кинул под ноги искрящийся окурок и затушил его подошвой ботинка. - С днём рождения, Слава. *** Солнце, безмятежно брезжащее сквозь панорамное окно заставило открыть глаза. Обстановка вокруг была светлой, а душевное состояние плачевным. В ту же секунду, как Слава предпринял гнусную попытку встать, виски заполнила тягучая, раскалывающая боль, которая, пульсируя, отдавала во всё тело. Сухость во рту, сравнимая только с пустыней Атакамой. Тело ломит, хочется развалиться на части, кристаллизоваться в пустоту. Когда безысходность достигла небывалых высот, краем глаза Карелин заметил тумбочку, а на ней стакан воды и таблетку. Небесная манна. Проглотив белую плоскую гранулу, Слава почувствовал, что стало легче дышать, но от трезвости он ощутил себя лишь ещё более опустошённым, выпотрошенным. Накатила волна воспоминаний. Алкоголь. Музыка. Семнашка. Пустота. Слабость. Мирон. Табак. Дождь. Дурманящий запах. Улыбка. Взгляд. Матерясь себе под нос, Слава зажмурил глаза. Его тело не резали остриём ножа, не предавали пыткам и истязаниям, не наносили увечья, но было нестерпимо больно. От маниакального чувства слабости. От всепоглощающего бессилия. Но он чувствовал себя живым. Это было приятно. Глубоко вдохнув воздух, он натянул одеяло до головы и снова погрузился в сон, растворившись в своих беспорядочных мыслях, утонув в браздах мироздания. И хотел бы больше никогда не просыпаться. *** Чувствовать себя живым. В этом Мирон преуспевал всегда. Импульсивность, лёгкость, спонтанность - ключ к лучшим решениям жизни. Вечные пьянки, запои, наркотики, бесконечные туры, тренировки до изнеможения, беспорядочные половые связи - способы получения сладостных эмоций. От эйфории к апатии и снова к эйфории. Только вот чувства со временем притупляются. Собранные тысячные залы скорее кажутся обыденностью, чем великими свершениями. Новая дама в постели и всё как бы иначе, но всё по тому же сценарию. Похоть вообще крайне примитивна. Да и энтузиазм употреблять или напиваться слабеет, когда уже всё в жизни перепробовал. Так вот потом оказывается, что ты, как белка в колесе, вертишься по одной и той же парадигме. Что ты изголодался по чему-то настоящему, искреннему. По чему-то, на что откликнется душа. Всё мучаешься ухватиться за последнюю веточку, улететь ещё разок в бескрайнее пространство, в спасительный мир забвения, но, жаль, впечатления от полёта уже не те. Всё ближе ощущается суровая земля реальности. Чувства-чувства! Притуплены, изувечены, искалечены. Испытаны. Все. Мирон думал, что все. *** Звонок в дверь. Фёдоров конечно знает, кто за ней стоит и поэтому заранее выравнивает дыхание. Два щелчка. И он уже действительно перед тобой. Совсем такой же, как в мыслях, в фантазиях. Растрёпанный, с рюкзаком на перевес, вроде бы в затемнённых эпатажных очках, а всё равно по-детски смешливый. Смотрит так растеряно, запутавшись. И колеблется. Наверное сам до сих пор не понимает, какого чёрта он здесь забыл. Вдохнув побольше воздуха, Слава выпалил: - Мне просто поговорить с тобой, Мирон, ничего больше. Пауза. - Ты один из немногих, кто меня понимает, - немного подумав, Слава поправил себя. - Кто может меня понять. Вот так легко. Возможно даже слишком откровенно для такого лукавого вечера. Мирон атаковал его взглядом, прожигая насквозь. Тем самым, которым приводил в страх своих оппонентов. Тем самым, под которым ломались, прогибались, от которого хотели скрыться. Но Карелин не отступил, словно это была сделка воли. Коли выдержал - само величество Мирон снизойдёт до вас и поговорит по душам с простолюдинами. - Заходи. Камерная кухня, чайник на столе, две кружки. Как предусмотрительно. Ну конечно, они ведь оба любители проклятого чая. Мирон из рук кружку не выпускал на том эфире у Урганта, словно в ней был закупорен весь его талант баттлить. Судя по всему, кружку настигла злая участь. - Я так и не сказал тебе спасибо, - голос Славы разрезал тишину. - За что? И правда, за что? За то, что вытащил его из бара в угашенном состоянии в День Рождения? За то, что покопался в своём бездонном списке контактов и вышел на Замая? За то, что оказался не таким дерьмом, как Слава считал всё это время? Карелин встал со стула, сделал пару шагов к столешнице и облокотился на неё. По задумчивому выражению лица было видно - генерируется ответочка. - За Vagabund, хули. Взгляд Мирона, выражающий что-то необъяснимое. - На здоровье, - тотальное равнодушие в голосе, жидяра зажал даже эмоции. - Рад, что моё творчество глубоко пустило корни и дало плоды в виде Антихайпа. Слава растянул губы в снисходительной улыбке. - Всё ещё проводишь эту параллель? - Почему нет. Культовый андерграунд, который боролся против системы, хотел порушить старый устрой, платился за острый язык извинениями, а вскоре был вынужден примкнуть ко всем и стать частью ёбанного шоубизнеса, потому что невозможно бороться против системы, являясь её винтиком, - сквозь улыбку слышится обречённость. - И буду ли я не прав, сказав, что ты повторил каждый мой косяк? - Ага, только вот я не сулил никому золотые горы. Не корчил из себя героя, понимаешь? - И сильно ли это помогло? Люди, знаешь ли, обожают додумывать образы кумиров, строить из обычных людей забронзовевшие статуи. Со мной так было всю жизнь. - О да, тяжёлая жизнь Мирона Яновича, - Слава нарочито сделал голос драматичным. - Скажи ещё, что проебать мне тоже было частью твоего продуманного плана. Фёдоров пожал плечами и подошёл к окну: - По крайней мере после этого от меня перестали требовать объять необъятное. Это было уже за гранью. Слава конечно не думал, что Мирон плакался в подушку неделями, но сердце в ярости забилось чаще от того, с какой лёгкостью, с каким спокойствием он говорил об этом. Словно победа Славы - мимолётная случайность, везение, удача, а не месяцы, нет, годы тщательной подготовки. Хотелось выбить спесь из этой идеальной фигуры, отточенной, непоколебимой. Невозможно ведь быть таким непроницаемым. - Тогда почему ты вызвал меня сам? - Мирон оторвал взгляд от скудного уличного пейзажа и впервые за вечер с нескрытым интересом глянул на Славу. - Ты ведь никогда не нарываешься первым. ST, Johnyboy, Дуня - ты лишь принимал их вызовы на батлы. Почему со мной по-другому? Голос эквилибрировал между возмущением и удивлением и почти срывался на крик. Слава сам не ожидал этого и почувствовал бы смущение, будь это другая ситуация, другая история. Будь это не чёртов Оксимирон, голос народа, Боженька во плоти, лидер мнений, который так безмятежно стоял перед ним. От него так и веяло пустым безразличием, словно велась показушная британская дискуссия о погоде. И в какой момент они поменялись ролями? Мирон сделал шаг вперёд и пожал плечами: - Я думал, ты догадался. Помнишь тот твит? Слава кивнул, ведь он отчётливо помнил. Твит, который изменил мою жизнь. Мирон продолжил: - В нём я прямо сказал, что твой второй раунд против Эрнесто - один из лучших в русскоязычном баттл-рэпе. Я открывал людям глаза на тебя, публично хвалил. Подумай только, никто бы не поставил мне твои слова в упрёк, люди бы просто забыли про твои выпады. И пусть ты всё снова и снова иронизировал, я увидел в тебе зерно таланта. Вот почему я тебя вызвал. Я пометил тебя равному себе. - Не смеши, Оксан. Равными нам не стать никогда. - Интересный ты, Слава. Из всего хорошего ты предпочитаешь услышать только колкую фразу. - Нет, Мирон. Я предпочитаю услышать правду. Электрический ток пробежал по коже Мирона. Слава был таким настоящим, двуличным и неприступным одновременно. Весь из себя простой и сложный, как бракованный Кубик Рубик. Рупор правды, пописывающий жёлтые газетёнки. Тишину разразил тихий голос: - Я очарован тобой, вот твоя правда. Момент. И в этом моменте замер мир. Ничтожны все слова. Жалки любые оправдания. Я очарован тобой. Осознание растекалось в голове, как свинец, заполняя собой рассудительные проблески, доводя до точки кипения нервную систему. Это правда происходило. Точно. Это Мирон сейчас не сводил со Славы глаз, порывисто кусая губы, разделяя мир на «до» и «после». Карелин смотрел в алмазные глаза и в радужках отражались точно такие же, его собственные. Дышать стало тяжелее, взял туманящий озноб. И как же странно всё устроено в этом мире: вроде бы Мирон тут оголял свои чувства, а уважения к нему только прибавилось. Потому что он не боялся быть собой. Мог позволить себе эту роскошь. Не убегать от себя, не скрываться от собственных чувств, а совладать со своей натурой. Куда до этого было вечному шуту Славе? Карелин сбивчиво выдохнул, прикрыв глаза: - Ты ведь меня даже не знаешь. - Знаю. Может даже лучше, чем ты сам себя. Уверенность в тихом голосе резала по живому. - Это ведь всё от чрезмерной ранимости и эмпатии к миру. Ты рано понял, что легко скрываться за шутками. За образами, за тысячами лиц, - Мирон пытливо вглядывается в него, словно пытается снять маску за маской. - Но где же ты за всем этим? Ты же просто пустой, абсолютно пустой. Ни черта за душою, мне жаль её. - Будь же смелым, Слава. Хотя бы сейчас. Покажи себя. Настоящего. И он показал. В аккуратном, почти неосязаемом поцелуе, как лёгкое дуновение ветра. Трепетно, даже ребячливо. Боясь лишний раз дотронуться кончиками пальцев. Вкладывая всю свою незащищённость, чувствительность, ранимость. Как он умеет. Мирон как правило не целовался. Потому что это всегда была лишь ненужная формальность, которая подпускала тебя к нижнему белью. Ну а если и целовался, то искусно. Пылко и страстно. Чтобы хоть что-то чувствовать. Даже если это боль. Но сейчас он ни за что на свете не углубит поцелуй - не хочет спугнуть Славу, которого с каждой секундой всё сильней пробивает изнеженная дрожь. Нет, он ни за что не растопчет эту уязвимость, не обменяет, не предаст доверие. Мирон будет бережно хранить этот сахарный поцелуй в своих воспоминаниях: возвращаться к нему, перелистывать снова и снова, воспроизводить вкус дурманящего табака вперемешку с чуткостью, ловить почти неуловимый запах духов и чего-то ещё. Слава отстранился, часто дыша. Сердце хочет вырваться из груди и сбежать странствовать далеко за дверь тесной комнаты. Мирон смотрит на него небесными глазами и он пиздецки красивый. Как на баттле, только теперь он слюнями обменяться не брезгал. - Охуеть, ты где так лизаться натренировался? - в голосе нотки искреннего удивления. Мирон ответил сдержанным смешком и через секунду добавил: - На фанатках конечно, на ком же ещё, - он самозабвенно улыбнулся. - Но тебе же понравилось. - Да заебись, как мефедроном под коленочку. Мирон изобразил страдание на лице, чуть запрокинув голову и присел на стул. Славу всего пробрало. Жар распростёрся по всему телу, особенно горели губы, щёки и кончики пальцев. Облиться бы ушатом воды, да и тот бы не помог. Он ещё никогда в жизни не дрожал так во время обычного поцелуя. Хотя под Мироном любой бы задрожал, как сука. Вид у Карелина наверняка был ещё растрёпанней обычного. Рука машинально взметнулась к растрёпанным волосам в безуспешной попытке упорядочить их. Он кинул взгляд на Мирона, который, закинув тыльную сторону стопы на бедро, безмятежно мазал пальцем по экрану своего телефона - наверное решал свои чрезвычайно важные мироновские дела. Его лицо не заливала краска, фигура была совершенно спокойна, да и мысли наверняка не суетились в голове. Он снова был таким недосягаемым, что хотелось желчно рассмеяться, только страшно расплакаться. Да ему плевать, вот и всё. А чего, собственно, ты ждал, Слава? Тебе отвесили пощёчину, но ты ведь всегда будешь готов подставить другую щёку. Снова холод. Мирон закрыт от посторонних глаз, как особо ценный экспонат в музее. А Слава для него был открытой книгой. Всегда. И сейчас. - Ты переживаешь, - констатировал Мирон. - Тебе нужна помощь? О да, блять. Помощь бы вообще не помешала. В виде хоть одного небезучастного взгляда или парочки слов о том, какого хуя между ними происходит. - У тебя поважнее дела есть. Мирон рассмеялся. Глухо так, что сердце кольнуло. Слава ревнует? Обижен? Зол? - Не то, чтобы я сомневался в твоём понимании происходящего, но я в жизни ещё не сосался с парнем, - он привстал со стула и, приподнявшись на носках, прошептал под ухом. - Никогда это ещё не было так хорошо. Слава думает, что никогда не сможет забыть этот момент. Такие люди, как Мирон, вообще не забываются. Они въедаются в подкорку мозгов, в подсознание, воруют твои сбивчивые вдохи, растерянные взгляды, а потом даже не сочтут нужным извиниться. - Пошли покурим, кислотник, - тон Мирона почти бытовой. Слава похлопал руками по задним карманам джинс в поисках сигарет: - А говорил, что куришь только по особым случаям. - И не солгал. Они вышли во двор. Кажется, вся ночная улица пропиталась этим чувством. Чувством, что встретились два страдания, два несовершенства. Губительная пустота внутри каждого. Где не властвуют воля и рассудок. И создали что-то совсем невинное, доброе, неиспорченное. Сколько бы к этому не подбирались, это невозможно уничтожить, разорвать в клочья. Оно сидит под кожей, под костями рёбер. И слишком велика его цена. Разгорячённый голос Славы донёсся как-будто из другого мира: - Знаешь, ты охуенное талантище. Ёбнутое напыщенное порочное талантище. Искренность. Такой Слава нравился Мирону гораздо больше того бутафорского, плёночного. Тот был вылизанной картинкой. Этот - собой. - Насчёт «порочного» я бы поспорил. На самом деле Мирон умел принимать комплименты. Ну правда. Но только не так резко. И не от Славы. - Мамоёбство никогда не было в почёте, - заметил Карелин - Но не нужно смущаться, Мирошка. Это часть любого из нас. На его лице отобразилась секундная грусть. Мирон выждал ещё пару мгновений, чтобы зафиксировать выражение лица Славы в этот момент. Ночной воздух растрепал непокорные пряди. - Нет, я далеко не чист, - Оксимирон выдохнул воздух вместе с дымом. - Но надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым. - Нихуя заговорил. Пародируешь Ницше? - лёгкая усмешка. - Цитирую, - уточнил Фёдоров и присел на крыльцо, не забыв затянуться. Нужно признать, он выглядел на редкость гармонично, сидя на ебанной ступеньке лестницы. Не романтично, не поэтично, а как человек, в котором уживается много мыслей. Слава последовал примеру собеседника и вскоре оказался в полуметре от него - не совсем близко, чтобы их тела соприкоснулись, но и недостаточно далеко, чтобы запах дорогого парфюма не задел обонятельные рецепторы Карелина. - Ты не плохой человек, Слава, - Фёдоров убедительно мотнул головой и столкнул свой смелый взгляд с чужими непроницаемыми глазами. - Моральные уроды не умеют чувствовать. Ты умеешь. Слава перевёл взгляд на залитые лунным светом хрущёвки где-то вдалеке. - Я бы с радостью отказался от этой суперспособности. Мирон понимающе кивнул и всё же добавил: - Это ты сейчас так говоришь. Слава подумал, что если бы Мирона не существовало, миру бы явно не хватало чего-то важного. Они молчали. А что говорят давние враги, преисполняющиеся теперь щемящим чувством уважения, безоговорочного понимания друг к другу? Впереди целая жизнь, чтобы что-то сказать. Они просто устремили взгляды в ночное небо с разбросанными звёздами по нему. Удивительная это вещь: сначала замечаешь только самые близкие, яркие, но стоит приглядеться и тебе подмигивает целая россыпь огоньков. Иллюминация города отзывалась розово-фиолетовым. Вдалеке пролетел самолёт, оставив за собой только короткий миг красно-белого мерцания. Щебетания сверчков прекратились на секунду. Мирон перевёл взгляд на Славу и невольно замер, глядя на его вдохновлённую фигуру. Дымящаяся сигарета в руке последнего была выкурена всего на половину, свою Фёдоров уже давно скурил. Одна звезда на небе горела ярче всех. Слава подумал, что она похожа на Мирона и усмехнулся этой мысли. Какими же очаровательными делает улыбка людей! Стоя на земле, которая однажды уравняет всех, они глядели в небо цвета сегодняшних событий и звёзды, светящие людям так же ярко, как и сотни тысяч лет назад. И чувствовали себя почти равными.