domesticated

Когда Чан возвращается домой, на кровати лежит коробка. Он наполовину снимает рубашку, прежде чем замечает это, красиво устроившись поверх одеяла на своей стороне кровати. Он стягивает с себя рубашку до конца и бросает её в сторону шкафа. — Минхо-я? Ответа от мужа нет, но слышно, как льется вода в душе. Коробка бледно-розовая, больше обувной коробки, но примерно такой же высоты. Ни ленты, ни записки. Он подходит достаточно близко к кровати, чтобы провести пальцем по краю крышки, как будто это скажет ему, что внутри. Он оборачивается, чтобы посмотреть через плечо, снова зовет Минхо по имени. Дверь ванной остается закрытой. Душ продолжает работать. Чан снимает крышку с коробки. Все, что находится внутри, спрятано под слоями обёрточной бумаги, и Чан опускает крышку на матрас, чтобы можно было приподнять бумагу. У него пересыхает во рту, когда он понимает, что это такое. Его желудок переворачивается, пульс учащается. (Он не слышит, как выключается душ.) Удивительно и более чем немного пугающе, что Минхо все еще знает, как удивить его, знает, как читать его как открытую книгу, даже когда Чан отказывается просить о том, чего он хочет. Это не совсем выходит за рамки того, что они делали раньше, но он не сказал Минхо ничего конкретного, не ожидал— Это пара ушей. Кроличьих ушей. Такое чувство, что единственный глоток, который он выпил у Чанбина, ударил ему прямо в голову, несмотря на то, что вся кровь в его теле устремилась на юг. Они белоснежные, из искусственного меха, который выглядит таким мягким, что Чан почти боится к ним прикасаться. Розовые бархатные ленты завязаны бантиками у основания каждого уха, и когда Чан поднимает одну из них, он видит заколку, которую скрывает лента. Мех даже мягче, чем кажется, мягче бархата, и Чан почти благоговейно проводит пальцами по одному из ушей. На стене рядом со шкафом висит зеркало в полный рост. Когда Чан поворачивает голову, чтобы посмотреть, он видит, что его лицо раскраснелось, шея и грудь тоже. Просто от того, что он посмотрел. Просто от того, о чём он подумал. Он поднимает ушки, и они не такие тонкие, как кажутся, они сохраняют свою форму; ему требуется мгновение, чтобы понять, что внутри у них, должно быть, проволока или что-то в этом роде. Он подносит их к зеркалу и поднимает, чтобы рассмотреть свое отражение. Сначала он чувствует себя нелепо — кого он обманывает? Он гибрид волка. Он никогда не будет животным-жертвой, никогда не будет маленьким, мягким и симпатичным, милым. Он никогда не будет таким желанным, как кролики. Но чем дольше он держит уши поднятыми, чем дольше смотрит на себя, тем больше эта неловкость рассеивается, оставляя после себя тлеющее тепло. Если он правильно закрепит уши, взъерошит волосы, то почти не увидит за ними своих собственных ушей. Это выглядит почти реально. Его румянец стал темнее, щеки и шея порозовели, и он все еще чувствует себя немного глупо, стоя перед зеркалом в одних трусах и с ушами, но— Когда дверь ванной открывается, Чан вздрагивает, оборачиваясь, его сердце бешено колотится в груди. — Блять, — выдыхает он, — Минхо-я, ты меня напугал— Его глазам требуется секунда, чтобы поймать взгляд, мозгу требуется секунда, чтобы обработать то, что он видит. Минхо стоит в дверях ванной, в спортивных штанах и рубашке безразмерного размера — одной из рубашек Чана, которую он носил так долго, что она почти протерлась по подолу и под мышками — выглядит только что принявшим душ, его волосы мягкие и немного растрепанные, какими они становятся, когда он не тратит время на то, чтобы полностью высушить их. Хотя Минхо великолепен, особенно в таком виде, это не то, из-за чего мозг Чана скачет, как заезженная пластинка. Длинные тёмные уши Минхо каким-то образом спрятаны, спрятаны в волосах и на голове— Минхо ухмыляется, остро, как лезвие ножа. — Маленькие кролики, как правило, пугаются, когда вокруг волки, милый. Пульс Чана отдаётся в ушах, когда он смотрит на картину перед собой: серые волчьи уши, приколотые к волосам, он смотрит на Чана, как на ужин. Как будто он— Как будто он добыча. Чан ничего не может с собой поделать, не может перестать хныкать, прикрывая рот рукой после свершившегося, как будто он может скрыть свою реакцию. Минхо смеется, ледяным и кристально чистым смехом, а затем делает шаг. И тело Чана реагирует прежде, чем он успевает сказать себе, что этого делать нельзя, и он пытается отступить, натыкаясь на зеркало. Стекло холодит его обнаженную кожу, и он, задыхаясь, отскакивает в сторону, чтобы прижаться спиной к стене. — Крольчонок, — воркует Минхо, — ты что, так меня боишься? Чан качает головой, отрывисто и с задержкой, и Минхо снова смеется, медленно обходя кровать, чтобы сократить расстояние между ними. Чан инстинктивно скользит вдоль стены, в ушах у него ничего, кроме статического электричества, способность выполнять функции мозга покидает его. Минхо останавливается в нескольких футах от него, оглядывает Чана с ног до головы. Оценивает. Чан дрожит. Он может чувствовать это, и это безумие, потому что он волк, а Минхо — кролик, и у него даже нет инстинктов жертвы, его тело по умолчанию должно сражаться, а не убегать, но это как будто— провода закоротило, как будто он потерял контроль. — Такой милый малыш. Голос Минхо заставляет Чана дрожать еще сильнее, но он забился в угол, и ему некуда идти, некуда бежать. Минхо двигается быстро, слишком быстро, чтобы Чан даже подумал о том, чтобы сбежать, а затем он прижимает Чана к стене, наклоняясь ближе, чтобы ущипнуть его за челюсть. Член Чана пульсирует, болезненно твёрдый, и он не может остановить прерывистый тихий стон, который вырывается из его груди. — Минхо... Руки у Минхо маленькие, но хватка крепкая, и ему удается схватить Чана за оба запястья, развернуть его и почти подтащить обратно к зеркалу. Он держит руки Чана за спиной, даже когда тот извивается и пытается вырваться из хватки, взволнованный и напуганный одновременно. — Детка, — говорит Минхо, его тон не оставляет места для споров, — прекрати. Чан в последний раз нерешительно вырывается из хватки Минхо и, наконец, замирает. Он почему-то запыхался, уже обессиленный, хотя Минхо едва прикоснулся к нему. Тёплое дыхание Минхо касается шеи Чана сбоку, а затем он прижимается поцелуем к точке, где бьется пульс, и улыбается, касаясь его кожи. — Посмотри на меня, Чан-а. Чан знает, что он на самом деле говорит. Посмотри в зеркало. Посмотри на себя. Когда он вообще не двигается, упрямо уставившись в пол, Минхо отпускает его запястья. Чан инстинктивно пытается убежать, но его прижимает к телу Минхо рука, обхватывающая его за талию, младший слишком быстро соображает, чтобы позволить ему уйти. Рука, которая впивается в его талию, поднимается, чтобы схватить его за подбородок, заставляя Чана поднять глаза, пока он не посмотрит на вид, который они создают. — Вот так, — мурлычет Минхо. — Мой милый кролик. По спине Чана пробегает дрожь, он чувствует слабость в коленях. Он весь раскраснелся, голый выше пояса, зрачки расширены, рот открыт. Он выглядит растрёпанным, как будто Минхо играл с ним часами, и с ушами, заправленными в волосы, и волчьей ухмылкой за его плечом, он не может не представлять, что это реально, что он кролик, добыча хищника Минхо. Что-то, с чем можно поиграть, повертеть в лапах, пока Минхо не надоест и— Минхо наклоняется и кусает Чана в плечо, достаточно сильно, чтобы причинить боль, достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Он со стоном отстраняется, его глаза темнеют под тяжёлыми веками, когда они встречаются с глазами Чана в своем отражении. — Я мог бы просто съесть тебя. Желание поражает Чана, как удар под дых, у него кружится голова. Это заставляет его вцепиться в руку Минхо и выкрикивать его имя, умоляя, как будто «пожалуйста» — единственное слово, которое он знает, как произнести. Минхо требуется два движения, чтобы развернуть их и повалить Чана на кровать лицом вперед. Прежде чем Чан успевает перевести дыхание, Минхо хватает его за оба запястья, умудряется зажать их между коленями так, что Чан не может пошевелиться, лёжа задницей вверх, грудью и плечами на одеяле. Он без особого энтузиазма вырывается из хватки, но, несмотря на то, что у него маленькие руки, хватка Минхо крепкая, и она становится только крепче, когда Чан сопротивляется. Минхо мог бы связать его, надеть на него наручники — у них, конечно, есть все необходимое для этого — но вот так, когда горячие ладони на его запястьях, ногти впиваются в его кожу, Чану легче раствориться в фантазии о том, что Минхо больше, сильнее. Что Минхо — хищник. Минхо крепче сжимает запястья Чана, одной рукой прижимает их к кровати, чтобы стянуть шорты Чана вниз, насколько позволяют его раздвинутые бедра. Сухой большой палец трется о его дырочку, и Чан вздрагивает, издавая невнятное «Минхо, пожалуйста». Ногти впиваются в его задницу, когда Минхо сжимает сначала одну половинку, затем другую, и все тело Чана дергается, когда Минхо кусает его, сильно и без предупреждения. Он втягивает кожу в рот, не обращая внимания на то, как Чан хнычет и безуспешно пытается опустить бедра — чтобы отвлечься от боли, или прижаться к кровати, или и то, и другое вместе, — не отстраняясь, пока не насытится. У Чана еще несколько дней будет синяк в форме зубов Минхо, он будет чувствовать его каждый раз, когда будет садиться, и от осознания этого у него кружится голова. Минхо целует отпечаток своих собственных зубов, но прежде чем неожиданная нежность по-настоящему доходит до Чана, Минхо уже двигается, занимаясь вылизыванием дырочки Чана. Пальцы Минхо становятся влажными, когда он проводит языком по телу Чана, и Чан не знает, слюна это, смазка или— — Такой мокрый, крольчонок, — Минхо сгибает пальцы и проводит ими по простате Чана. Он чувствует, как с него капает на кровать. — Устраиваешь мне такой беспорядок. У тебя весь хвост будет липкий, детка. Хвост Чана закинут за спину, и Минхо обхватывает его пальцами у основания, слегка подергивая. Он не проводит пальцами по всей длине, не тянет за них, как обычно. Он держит его так, как будто— Он держит его так, как Чан обычно держит хвост Минхо. Минхо снова тянет за хвост, и Чан зарывается лицом в матрас, чтобы заглушить звуки, которые он не может перестать издавать. Не становится лучше и когда Минхо начинает трахать его, руки Чана крепко прижимаются к его собственной спине, когда Минхо входит в него, жёстко и быстро. Все, что Чан может сделать, это принять это, задыхаясь и плача в простыни, ошеломлённый и перевозбуждённый. Не более, чем добыча, просто маленький кролик, с которым Минхо может делать все, что захочет, тёплая, влажная дырочка, которую Минхо может использовать для собственного удовольствия, его зубы смыкаются на загривке Чана. Но это Минхо, даже с ушами, даже с играми. И нет ничего, что Минхо знал бы лучше, чем то, что нужно Чану, ничего, что Минхо любил бы больше, чем разбирать Чана на части. Ничто так не нравится ему, как забота о нем. Чан вздрагивает, когда одна из рук Минхо скользит по его бедру и обхватывает головку его члена. Он не может сдержать влажные, животные звуки, которые издает, то, как он продолжает давиться слогами имени Минхо. Минхо покрывает поцелуями подбородок Чана, его щеку. — Сладкий мальчик. — Минхо... — Я знаю, малыш, — Минхо хлопает себя по бедрам, улыбается Чану в щеку, когда тот причитает. — Все в порядке, Чанни. Я с тобой. Чан видит звезды, когда кончает, едва осознавая окружающее настолько, чтобы умолять Минхо последовать за ним, наполнить его. Минхо такой нежный, когда вынимает заколки из волос Чана, когда проводит пальцами по кудрям. Он чешет Чана за настоящими ушами, зажимает пальцами край одного из них и тянет, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы Чан заскулил и начал извиваться, еще глубже зарываясь в одеяла. Чан тянется к запястью Минхо, тянется до тех пор, пока Минхо не сдаётся и не наклоняется, чтобы поцеловать его, мягко и медленно. Хвост Чана виляет под одеялом, глухо ударяясь о матрас, и Минхо смеется, прерывая поцелуй, гладит Чана по голове, как будто он домашний питомец, а не волк. — Щеночек, — его улыбка такая нежная, что это только заставляет Чана сильнее вилять хвостом. — Уверен, что не хочешь все время быть моим маленьким зайчиком? Чан качает головой, поворачивается так, чтобы уткнуться лицом в ногу Минхо. — Не все время. Но… Минхо проводит большим пальцем по щеке Чана, и Чан задается вопросом, действительно ли она такая красная, какой кажется на ощупь. — Но? Чан зажмуривает глаза, кожа становится еще теплее от прикосновений Минхо, от внимания Минхо. Он борется с желанием съёжиться, пока Минхо молчит, ожидая, что Чан сам скажет это, признает то, что они оба уже знают. Ждёт, когда Чан попросит об этом. — Но, — его голос звучит пронзительно, тонко. — Но иногда. Когда он приоткрывает глаза, Минхо все еще улыбается, невыносимо любящий. Он снова наклоняется, запечатлевает поцелуй на щеке Чана. — Хорошо, Чан-а. Иногда.