О чём птицы не поют

крови напейся, гневливая Мать!

будем мы имя твоё прославлять!

ярость в наш острый клинок посели,

чтоб всех врагов посекли и сожгли!

(молитва богине Шиткаль)

За статуей шевелились тени. Айше видела: полупрозрачные костлявые лапы отделялись от стен, из-под пола высовывались тощие ноги, головы на длинных шеях покачивались из стороны в сторону, как у сумасшедших. Некоторые из них разевали беззубые пасти или улыбались. Широко так, жутко – человек бы не смог, но в них не осталось ничего от людей. Только огромные, безумно распахнутые глаза смотрели слишком уж пристально. Одна, вторая, третья, четвёртая… Тени расползались, уступая место новым. Безобразные конечности обхватывали подножие статуи Великой Шиткаль, улыбки застывали на ликах, будто привязанные за ниточки. Айше стиснула ткань юбки и, не найдя мочи вернуться к молитве, приподнялась ещё немного. Сердце стучало как бешеное. В ушах шумела кровь. Мерещилось, что тени приближались: медленно, крадучись. Пока несмело. Они выжидали. Их влёк запах смерти. От страха кожа покрылась потом. Солнце клонилось за горизонт, проникая через решётчатые окна оранжевыми лучами, и прохлада в храме усиливалась. Слышался аромат благовоний. Он душил. В висках пробуждалась боль. Где-то поблизости загрохотало. По залу прокатились женские вскрики – и слова мантры зазвучали громче, сливаясь в единый мелодичный шум. Прежде это успокаивало девушку, но теперь взор заволокли слёзы. Первая, скатившись, упала на ладонь. Вторая пятном расцвела на жёлтой юбке. Тут-то наставница Кира́ и заметила отвлечённость Айше. Рука женщины взметнулась к шее девушки и надавила на неё изо всех сил, вынуждая снова уткнуться лбом в пол. Слёзы не утихли – они продолжали катиться по щекам и срываться на белую мозаику. Грудь сдавливало. Глаза начинало щипать от краски, которой её служанка подвела их с утра. Успокоиться уже не получалось. — Что ты высматриваешь, госпожа Бхатт? – прошипела наставница, чуть повернувшись к ней. Девушка не повторила за ней. Сжав в кулаке край вуали, она зажмурилась. Когда она заговорила, голос дрожал вместе с телом: — Я боюсь, Кира. — Глупая девчонка! Толку от твоего страха? Проси нашу богиню смиловаться! Если она не отвернулась от нас, сегодня стены выдержат. Под её тираду Айше сильнее склонилась к полу. Не выдержав, быстро глянула в окно. За мутным стеклом вечерело. Или это подбиралось ненасытное пламя, съедая постройку за постройкой. Скоро все услышат звук стали, а древний храм затрясётся, подобно живому существу. Тени больше не двигались. Они сгрудились на прежнем месте, до времени не пересекая линию из крупы и крови. Гримасы не пропадали, и в них читалось то, что висело в воздухе вместе с запахом благовоний: «Выхода нет». Люди, собравшиеся на службу Шиткаль, обречены. Девушка вцепилась в янтарный браслет. Запястья обвивали четыре связанных между собой нитки – по числу явлений богини перед её детьми. История гласила, что впервые она вышла из глубин моря, неся на себе украшения из янтаря, и тот стал священным. Праведный человек, надевая его, получал благословение. Грешника настигала кара: свершённое им зло проявлялось, возвращаясь вдвойне. «Может быть, мы все здесь грешники, и нас наказывают?» – подумалось Айше. С улицы в очередной раз донёсся взрыв. Стёкла завибрировали. Коснувшись лбом холодного пола, она прошептала: — Великая Мать, ты несёшь мир, ты несёшь разрушение. В тебе ищу покой и защиту. Склоняюсь перед твоими телом, умом и мудростью. Усмири гнев врагов моих – даруй избавление от их тёмных помыслов, убереги от насилия… На рассвете она, спрятавшись от жары в саду, подбрасывала на желание разноцветные кубики вместе с подругами. Еляль проигрывала под звонкий смех Эми, чей брат третий день не показывался перед ними: в прошлую игру, на четырнадцатилетие, не везло Айше, из-за чего её вынудили рассыпаться перед ним в комплиментах. К закату от долгого поклона затекли ноги и спина, а на небе полыхало зарево пожаров. Подруги вместе с матерями, как и полагалось, сидели по правую ногу Шиткаль. При желании девушка бы с лёгкостью дотронулась до бедра Эми, однако та не разгибалась. Губы беззвучно шевелились. Даже из своего положения она видела часть чёрной линии, проведённой тушью от макушки до сердца. Знак скорби. Брат Эми, Даяр Атагюль, которого они заставляли краснеть совсем недавно, пал в бою: его тело внесли в дом, положили на стол и укрыли саваном. Белое сразу пропиталось алым. Женщины взвыли, кинулись к нему – их оттащили, не дав ни попрощаться, ни оплакать. С той же непоколебимостью от груди убитой горем матери оторвали младшего сына: детей выводили из города. Долг мужчины – сражаться. Обязанность женщины – просить для него милости или благой смерти. Лишь дети не несли бремя. Перед богами невинны. Перед жестокостью мира чисты. От тёмных размышлений подступили слёзы. Айше не дала им упасть, прикусив щёку. Кира права. Страх не поможет, не вылечит. — Великая Мать, ты несёшь мир, ты несёшь разрушение. В тебе ищу… В этот момент тень когтями дотянулась до линии, провела по ней, и нескладная фигура вдруг переступила через защиту. Остальные, почуяв слабину, двинулись за ней. Девушка оцепенела, запуталась в словах мантры. Никто не обратил внимания на улыбавшихся чудовищ, не поторопился встать, чтобы броситься прочь от опасности. Зал всё так же заполнял шёпот десятков женщин. «Бежать некуда. Выхода нет», – эхом повторилось в голове. Рухани́ – единственный, кто имел право находиться у алтаря, – выпрямился. Затем поднялся. Молитва не прервалась: он произносил её отчётливо, нараспев, подчиняя прочие голоса своему. На него, затянутого в алые одежды, падал луч солнца, который поймало лезвие гаддарэ. Он обнажил оружие лёгким движением, за какой-то миг, – Айше не успела заметить, зато хорошо разглядела взмах. Рассечённый надвое потусторонний пришелец развеялся – его место тут же заняли. И вновь клинок вспышкой рассёк воздух. — Танец Гафу, – произнёс кто-то сбоку. – Он просит для нас прощения… Окружающие затаили дыхание, с трепетом следя за каждым выпадом. Оружие словно оживало в умелых руках, наполнялось яростью, хотя в мужчине чувствовалось отрешённое спокойствие. Он ежегодно повторял этот танец на праздниках, и потому язык его тела казался безупречным: шаг, поворот, взмах, следующий шаг. Айше всегда им восхищалась: по площади неслась энергичная музыка, и он в золотом наряде, с такой же краской на волосах сливался с ней в единую стихию. Ритуал проводили на исходе осени – просили богиню о покровительстве, прощении перед началом зимы – времени бога Ярха; после, в подкрепление искренности, приносили ей подношения, окропляли алтарь кровью. Танец, верили старшие, отгонял зло; молодые же приходили полюбоваться на прекрасного жреца и храмовых служительниц, шэкерет, – неприкосновенных «дочерей». Тогда девушке думалось: за грацией крылась сила, которую не сумел бы познать обычный человек. До сегодняшнего дня она не понимала природы этих мыслей. Не понимала, что случайно раскрыла суть: мужчина сражался со злом по-настоящему. Она тоже села ровно. Не было сомнений: в отличие от большинства, рухани видел существ так же ясно, как наблюдала их она. Почему не подавал вида? Почему не прогнал их раньше? Гаддарэ рубила без жалости. Тени пятились, не решаясь заступить за священную линию; их конечности царапали пустоту в безнадёжных потугах достать до плоти. Всё равно их слишком много. Рано или поздно они сообразят кинуться скопом – и мужчина не устоит. Айше впилась ногтями в ладонь. Привстала. Получилось неуклюже: мышцы отзывались болью, колени подогнулись. Она едва не рухнула обратно. Наставница шикнула на неё, призывая угомониться. Заругалась бы, не опустись на дверь тяжёлый удар, за которым последовали сдавленные, испуганные вскрики присутствующих: — Они здесь! Великая Мать!.. Дверь затряслась. За ней похоронным мотивом гремели топот и смех врагов – иных в чёрных доспехах, неверных. Убийцы. Осквернители. Женщины отползли от входа вглубь храма. То там, то здесь слышался плач. Подчиняясь безмолвной команде, шэкерет – две дюжины дочерей в золотых масках – выстроились в ряды живым щитом. Острия сабель очертили у их стоп полукруги. — В твою славу, ма-ари Шиткаль, мы вложим гнев в наши члены. Наполни души стойкостью – позволь вынести испытания. Окропим лезвия ради имени твоего, а, пав, возвратимся в лоно твоё, чтобы вновь пройти через рождение. В распахнувшиеся от третьего удара двери хлынули люди. Их встретили смертоносные клинки дочерей. Рухани, не оборачиваясь на шум, толкнул чашу с огнём. Ковры у подножия статуи загорелись. Пламя поползло по занавеси, перекинулось на цветы, охватило покрывало на алтаре, и твари, не снимая глумливых гримас, наперегонки бросились к мужчине. Не меняясь в лице, он схватил ближайшую из них за длинную шею. Айше закричала. Наставница вцепилась в неё, не позволяя сдвинуться. — Отпусти! — Глупая девчонка! Ты им не поможешь! Навредишь! Девушка знала: под вуалью Кира держала кинжал. Не для нападавших – для неё, юной госпожи Бхатт. Так велел её отец. То же завещали другие отцы: перед неверными пронзите сердца, перережьте горла – лучше чистая смерть, чем грязная судьба. «Что значит – грязная судьба?» – спрашивали девочки. «Путь отчаяния», – слышался мрачный ответ. Их матерям передавали оружие. Те принимали его безропотно, с твёрдостью во взглядах, как если в них пробудилась частичка воинственной богини. Мужчины тревожились напрасно: женский дух подчас могучей их – руки, пусть и созданные для ласки, не дрогнут. Сжав зубы, девушка вывернулась из хватки наставницы. Тонкая шаль сорвалась вместе с клоком волос. — Госпожа Бхатт! Чёрные доспехи падали, заливая мозаику кровью. Среди них лежали красивые шэкерет. Их белые камзолы неестественно выделялись, точно лилии на выжженной земле. Пахло кровью, дымом и гибелью. Плач сливался в жуткий вой. И Айше плакала – правда, беззвучно, с остервенением растирая по щекам солёные дорожки. Нападавшие заполняли священное место – тёмный неконтролируемый поток, в котором они, отрезанные от спасения, захлебнутся. Отовсюду кричали. Вмиг охватила паника; девушка столкнулась с кем-то, свалилась на колени, задев очаг. До борющегося с тварями рухани оставалась пара шагов: пламя огибало его, не причиняя вреда, однако одеяние повисло лоскутами на груди, плечо уродовали раны. Его теснили с алтаря. «Их много! Он не справится!» – промелькнуло испуганное, и, собрав в кулак рассыпанные красные уголья, она метнула их наугад. Пронзила боль – и под её оглушающий рёв она не сразу разобрала визг раненых существ. Мужчина оглянулся на неё: в янтарных глазах отразилось удивление. Твари выли и стонали. Гарь отбирала дыхание. От ужаса похолодело внутри, отодвинув мучительное жжение куда-то далеко. Чужаки пробивались дальше. За их смазанными из-за дыма фигурами уже не различались белые камзолы шэкерет. В беспощадную массу вливалось всё больше ярких платьев: несчастных волокли за волосы, толкали на землю, рвали на них наряды. Айше заозиралась: где Кира, куда она подевалась? Не найдя, сжалась. Враги надвигались. Огонь превращался в пожар: он поедал деревянное убранство, охватывал треть храма… Женщины отступали под его покров. Сгрызёт плоть, иссушит соки, оближет кости – исчезнуть в нём проще, чем отдаться на растерзание чудовищ в обличие людей. Обречены, обречены, обречены… Тени голодно уставились на них. Рухани спускался по ступеням, зачитывая вслух мантру. Пламя льнуло к нему что к ласковому хозяину. Айше замерла, заворожённая этим зрелищем, пока он не очутился перед ней. — Поднимайся, – приказал он, и когда она не отреагировала, грубо дёрнул её наверх за плечо. Без объяснений вручил ей кинжал. Они и не требовались: жрец – последняя преграда между ними и… «Грязной судьбой», – отчеканил голос отца. Девушка сомкнула пальцы на тёплой рукояти. — Иди к ним, – кивнул он. — А как же… они там. – Он нахмурился. Затем одарил её понимающей улыбкой. Всего сутки назад она бы подарила ей счастливый трепет. Всего сутки назад… – Не нападут? — Не нападут. За мной полезут. Ступай. Он без колебаний шёл к тёмной рати. Песчинка на их пути. Айше читала это в жестоких усмешках: для них он ничтожество, неприятность. — Кто-то играет в героя! – захохотали убийцы. — Вы явились в наши земли без приглашения. Мы отплатим за ваши грехи, – сказал мужчина негромко. Лезвие гаддарэ сверкало. В нём не заточали магию: рухани без неё благословлённый, богиня на его стороне. Только вот он – простой человек. Ранят – потечёт кровь. Устанет – потеряет бдительность. — В твою славу, ма-ари Шиткаль, мы вложим гнев в наши члены. Наполни души стойкостью – позволь вынести испытания. Окропим лезвия ради имени твоего, а, пав, возвратимся в лоно твоё, чтобы вновь пройти через рождение. Оранжевые языки заволокли его. Айше зажмурилась, вслушиваясь в пение стали. Их время утекало. Дым пожирал лёгкие изнутри. Вскоре она почувствовала болезненное прикосновение огня – рухани терял над ним контроль. Тени продолжали всматриваться в неё – она кожей ощущала их пристальные взгляды. В груди сделалось тесно: злость разрослась неожиданно, поднялась из глубин, захлестнула. Распахнув глаза, девушка шагнула к неподвижным скалящимся фигурам. — Чего вы ждёте?! Почему не рвёте их на куски?! – указала она на чужаков. – Нас хотите?! Нашей жертвы?! Она приставила кинжал к предплечью и, резко надавив, провела ровную черту до запястья. Быстро заструилась тёплая влага, красными каплями расцвела на босых стопах богини. Тени подались к Айше. Не выдержав нахлынувшего головокружения, она осела. Костлявая лапа подцепила её серёжку – девушка, как прежде рухани, стиснула тощее горло существа. — Уничтожьте их. Разорвите, – глухо зашептала она. – Пусть они страдают. Пожар ревел. От слабости у Айше не получилось подняться. Статуя Шиткаль расплывалась: в мутнеющем сознании Великая Мать тоже проливала слёзы – по её лицу стекали две дорожки. На самом деле, то плавилось золото. По храму разнеслись безумные, истеричные вопли. Под них и опустилась темнота.

коли придётся и нам умирать,

будь беспощадна, Великая Мать!

имя твоё донесём на устах!

смерть только радость – в твоих мы руках!