Курить - по-английски.

Английский - зло. Леня убеждался в этом каждый раз, когда наступало время этого урока, потому что его группе достался Дмитрий Денисович, во всей школе известный своей строгостью и дурным характером. Если принять во внимание тот факт, что сам Леня божьим одуванчиком не был, вполне можно понять его нелюбовь к предмету Дмитрия Денисовича - дурной характер учителя, сталкиваясь с дурным характером Лени, не давал плюс, как в математике, а наоборот увеличивал пропасть между ними. Самого Дмитрия Денисовича можно было бы стерпеть, если бы Борис попал в ту же группу - вместе всегда легче. Но вторым фактором, определившим нелюбовь Лени к английскому, стало распределение Бориса в группу уравновешенного и любимого всеми без исключения учениками Евгения Орестовича, чьи уроки в свое время исправно посещал даже сам Олег Кузьмин. Впрочем, позже по несчастливому стечению обстоятельств Олег попал под классное руководство Дмитрия Денисовича, и сейчас его мнение об этом педагоге полностью совпадало с мнением Лени. Ломка. Каждый раз, сидя в кабинете Дмитрия Денисовича, Леня ощущал острейшую необходимость покурить. Незаметно для учителя он огладил карман своих брюк, убедился, что зажигалка и пачка - уже початая - мятной резинки на месте, и поднял руку: -May I go out? - Дмитрий Денисович требовал, чтобы на его уроках с ним говорили по-английски не только во время учебного процесса, но и по более "бытовым" вопросам. Он поднял глаза от учебника, по которому проверял чьи-то работы, и, вскинув брови, ответил: -Yes, Leo, you may. But remember about the time. Леня едва заметно дернул щекой - как же раздражает его эта фамильярность, с которой Дмитрий Денисович обращается к нему, и это его "Лео". Конечно, как же можно на уроке английского говорить русские имена! Дмитрий Денисович придумал английские "адаптации" всем своим ученикам - Таня у него была Триш, Гриша - Грегори, а ненавистный Лене Гоша - Джорджем. Насколько Леня помнил, классу Олега, который был под руководством Дмитрия Денисовича, повезло не больше - сам Олег стал Оскаром, а его друг Петя Питом. Петя ненавидел это прозвище не меньше, чем Леня свое, и во многом это определило связь его компании с одинадцатиклассниками - общее горе сближает. Выйдя за порог кабинета, Леня достал из заднего кармана телефон и написал Борису: Леониус: выйдешь? мальчик с каре: уже мальчик с каре: на четвертый? Леониус: конечно Леониус: я гришкину судьбу повторять не намерен, мне такого счастья не надо мальчик с каре: хехе мальчик с каре: справебыдло Леониус: Чапмана взял? мальчик с каре: а как же мальчик с каре: я с утра сегодня не покурил, тяга страшная Леня улыбнулся и положил телефон обратно в карман. Да, ему вовсе не хотелось, как Грише, быть пойманным, пускай и Робертом Эдуардовичем, который ограничился выговором и предупреждением. Собственно, поэтому он и шел на четвертый этаж - под Богом забытой отвалившейся плиткой пола кабинки у входа лежала оконная ручка, котора, была добыта еще в незапамятные времена предыдущими поколениями учеников гуманитарной гимназии, и подходила к единственной форточке туалетов, не попадавшей под вездесущие камеры. Четвертый этаж для старшеклассников уже давно стал курилкой, о которой знали только они. Сердце Лени забилось чаще, когда он подходил к белой двери мужского туалета, и не столько из-за предстоящего перекура, как от того, что он сможет... Позволить себе больше, чем можно на перемене. Каким бы холодным и бесчувственным не пытался Леня казаться, он чувствовал постоянный тактильный голод. Невозможность в течение учебного дня обнять Бориса злила Леню не меньше, чем фамильярность Дмитрия Денисовича, а может, и больше. Конечно, туалет - не самое подходящее для романтики место, но иного у них и не было - шесть или восемь часов без прикосновений были сильнее даже брезгливости Бориса. Едва Леня переступил порог туалета, он услышал, как она снова открылась, и с замиранием сердца обернулся на звук. -У меня есть Чапман. - игриво улыбнулся Борис, обвивая руками шею Лени. Сколько раз он так делал, а Леня все не мог привыкнуть. Леня, приобняв Бориса за талию, прижал его к себе и вздрогнул, почувствовав прикосновение его губ к своей щеке. Привыкнуть к смелости Бориса ему тоже было трудно. Леня смазанно поцеловал Бориса куда-то в висок и уткнулся носом в его плечо, чуть не плача от радости, чувствуя, как Борис гладит его волосы, сильнее вжимаясь в него. -Все хорошо. - шепнул Борис. -Опять Димочка? Леня в ответ промычал что-то невнятное, но утвердительное. -Заебал. -Давай покурим лучше. - предложил Борис наконец заняться тем, ради чего они сюда пришли. Леня неохотно отстранился и грустно улыбнулся - в нем боролись две страсти - желание курить и желание не отпускать любимого. -Давай покурим. - согласился он и с ногами забрался на подоконник. Борис сел рядом и достал из нагрудного кармана своей белой рубашки две ванильные сигареты. Леня обычно курил вишневые, но привередливостью в табаке не отличался и курил, как говорится, все, что курится. Борис взял предложенную зажигалку и прикурил. Леня невольно залюбовался им - его угловатым профилем, будто выточенным из камня античным скульптором, трепещущими, приопущенными ресницами, тенью, которую они бросали на его щеки, блестящими черными волосами. Леня отодвинул отколотый кусок плитки и достал заветную ручку, вкрутил ее в окно и впустил в туалет поток холодного воздуха с улицы. Леня прикрыл глаза и с удовольствием вдохнул, беря у Бори зажигалку и поджигая свою сигарету. В воздухе повис легкий запах табака, ветром увлекаемый наружу. -Я люблю тебя. - Леня снова уткнулся носом в борино плечо. -Почему нельзя целыми днями курить? - капризно добавил он. Боря усмехнулся.