Ещё один сэндвич с мёдом

Наверное, у тебя есть некоторые проблемы, если ты ночью вместо того, чтобы спать, встаёшь и отправляешься от вашей общей с так называемой сестрой кровати по ужасно скрипучему полу столько пережившей родимой избушки на кухню к столу с буфетом, чтобы урвать немного приятно пахнущего на днях закупленного у деревенских хлеба и сделать себе ещё один сэндвич с мёдом уже второй раз за ночь. Но Мишутка не считает это проблемой. Скорее, маленькой привычкой любого живущего со своими предками уже большого, но ещё недостаточно взрослого медведя, вроде как каждый раз при вопросе о загадывании желания желать одни и те же фиолетовые штаны, которые наверняка могли бы приятно обтягивать ляжки, натужно скрипеть дорогой твёрдой кожей, стоит крепко нажать и провести по ней пальцами, и просто хорошо сидеть на них, или подкалывать Злату самыми язвительными замечаниями из возможных. Последняя, правда, почему-то по-родственному издевательски греет душу и вызывает самодовольную улыбку от накатывающих воспоминаний. С зажатым жалобным свистом Мишутка открывает дверцу буфета и, кряхтя, нащупывает попутно сметающей с полки пыль, сор и высохшие тельца дохлых тараканов лапой то мягкое заветное, на миг замирает, грохнув захлопнувшейся дверцей буфета, настороженно подняв уши к верху, снова гремит туго стукнувшимся дном горшка мёда о деревянный стол, удостоверившись, что по его душу и сэндвич точно никто не заявится и с нескрываемым ликованием окунает одну из мягких хлебных долек на дно горшка, на дно того самого густого, пьянящего своим запахом и вкусом каждый раз, как впервый, сладкого, нежно баламутящегося под наливающейся золотой тяжестью хлебной долькой и дразняще обтекающего её, словно не желая отпускать на поверхность (Мишутка шумно слизывает с края вытащенного хлеба потёкшую на стол порцию мёда, с характерным чмоком сомкнув губы у корочки и коротко обсосав её), прежде чем с влажным чавком встретиться с другой сухой долькой, тут же с глухим хрыпающим звуком надкусываемой медвежьими зубами. Ночной перекус ещё никому не вредил, думает неспеша пережёвывающий хлебно-медовую сладкую кашицу у себя в пасти лениво ухмыляющийся мыслям и залившему его морду нежно-голубым, проникшим из убогого окошка в дом света высоко стоящей в ночном небе луны, Мишутка, возвращаясь с сэндвичем в лапе к намеченному маршруту до их с Златой кровати. Доносящиеся из-за двери обычно тихой в такое позднее время родительской комнаты странные звуки останавливают его в полушаге от их Мишуткиной с Златой и Мишутка стоит так неподвижно пару минут, прислушиваясь с открытым было для очередного куска медового сэндвича ртом и широко распахнутыми глазами, водя маленькими мохнатыми круглыми ушами в стороны с целью лучше распознать конкретный источник доносящихся из-за двери звуков. С отвращением морщится до складок на носу, низко прорычав горлом через сжатые в раздражённом оскале зубы, приподняв верхнюю губу и с силой сжав в кулаке сэндвич, готовый раздавить его в мучно-медовый комочек, опознав звуки родительского секса обременённых "жить вместе долго и счастливо", как только бывает в этих обмудских, бесконечно повторяющих друг-друга детских сказочках, чьи приёмы никогда не сработали бы ни в одной другой вселенной. Искренне любящие друг-друга Папа и Мама никогда не стеснялись демонстрировать сей факт напоказ другим, будь то телячьи нежности и облизывания между собой, на что Мишутка обычно с цоканием выразительно закатывал глаза или хлопал себя лапой по лбу, искренне показывая свою позицию, или бурные громкие ночи, от которых Мишутка обычно спасался нахлобученной себе на голову подушкой или кручением вместе со средними пальцами Златы своих средних когтей становившейся в такие моменты до невыносимого громкой, к сожалению, являющейся частью их комнаты стене. Впрочем, Мишутка мог бы как обычно закатить глаза и спокойно пройти дальше к своей комнате, цинично думая про себя, что однажды невовремя вытащенный из материнского лона отцовский прибор мог бы закончиться ещё одним медвежонком, но было кое-что новое в этом однообразном шоу. Доносящиеся из-за спальни стоны принадлежали не Маме. Никогда прежде не ведовавший плачевных последствий своего любопытства Мишутка быстро затолкал себе за обе щеки остатки сэндвича — а вместе с ним и своё было вспыхнувшее отвращение куда подальше, — и шагнул в сторону двери, не слишком беспокоясь, что отчётливо скрипнувший под его тяжёлыми лапами пол может его выдать, приложившись рваным ухом и набитой хлебом и мёдом щекой к доскам, неслышно приложив к косяку ладонь и медленно принявшись жевать внезапно ставшую пресной от обильного скопления слюны кашицу, чтобы не заглушить собой доносящиеся изнутри ритмичные скрипы кровати и частые, перебивающиеся кряхтением и горловым взрыкиванием стоны, когда его обычно угрюмо опущенные брови вдруг удивлённо поползли вверх. — Милая, ох... ещё... ха... прошу, ещё... — среди однообразного скрипа матраса и ходящих ходуном деревянных кроватных ножек, перемешивающихся с частыми влажными шлепками мокрых от пота вколачивающихся бедёр отменный слух Мишутки различает томный глубокий голос вовсю оттягивающегося там Папани, время от времени прерывающийся его же экспрессивными и несдержанными стонами. За ним последовал негромкий нежный, что-то невнятно проворковавший голос Мамы, что Мишутка не мог разобрать из-за перекрикивающего их двоих Папы, когда пережёвываемый Мишуткой сэндвич вдруг едва не полез наружу из пасти через его было суженные в так и не вырвавшемся изумлённом присвисте губы, решив таким неприятным способом напомнить о себе. В то же время помимо разлившегося от горла по пищеводу тепла превратившегося в жидкую массу тут же шумно проглатываемого сэндвича в животе Мишутки зародилось ещё одно тепло, перебивающееся неприятно тревожащем все его внутренности волнением и посылающим азартно прошивающий каждый дюйм тела импульс, когда забывшийся в низких отцовских вздохах младший медведь расслабился и сполз придерживающейся косяка ладонью на саму дверь, надавив на неё и понял, что всё это время она была не заперта… Игнорируя вовсю колотящую в ушах кровь и проступающие одни за другим неприятные испарины от сочащегося из шерсти мокрого холодного пота борющихся друг с другом нерешительности-сомнения и мелким грязным понуканием переступить неизведанный порог, прикоснуться к запретному где-то внутри себя, на миг задержавший дыхание Мишутка аккуратно касается пальцами-когтями края двери чуть выше ручки и, не без превратившихся в отчаянно прокручиваемую в голове мантру из слёзных мольб ко всем сказочным божествам всех видов и сказок, которые были только ему известны, чтобы вдруг предательски скрипнувшую дверь не услышали самозабвенно доставляющие друг-другу удовольствие родители, легонько давит от себя и толкает вперёд плавно, даже пугающе тихо приотворившуюся дверь, всё также держась когтями за её край, навстречу заставившим его привыкшие к ночному иссиня-чёрному коридору зрачки непривычно уменьшиться полу-сумрачным цветовым оттенкам родительской спальни и теперь более отчётливо слышимым звукам. Первый порыв рвано вздохнуть Мишутка успешно подавил, вовремя потянув на себя было отстранившуюся чуть дальше положенного дверь, когда созданная между ней и косяком небольшая щель открыла ему вид двух двигающихся в унисон бурых тел — по-светлее и темнее, с проступающей сединой, — влажно шлёпающиеся потные здоровые бёдра о бёдра, с каждым новым заходом пускающие вибрации по толстым неустанно двигающимся ляжкам Мамы, её с чавком толкающийся в отцовскую промежность пухлый лобок, её крепко держащие старшего медведя чуть выше бёдер лапы, её ритмично колыхающиеся груди, как морская волна в непогожий летний день, распластанного на большой кровати, чуть прогнувшегося в пояснице навстречу вколачивающимся в него бёдрам, крепко обнимающего обеими лапами подушку и через раз то утыкающегося в неё мордой, то поворачивая голову вбок и с каждым толчком приязненно скалящегося и хмурящего густые седые брови рывками дышащего Папу, на чьих громадных плечах и спине — как и на ляжках, животе и груди двигающейся Мамы, — переливались жёлтые отсветы интимно расставленных по всей комнате свечей. Мишутка на мгновение закрывает глаза, жмурясь до цветных мушек перед незыблемой тьмой, однако она не смогла закрыть ему уши, улавливающие с каждой секундой становившиеся всё более постыдными и громкими стоны и скрипы кровати, отдающиеся неожиданно приятно кольнувшей пульсацией в чреслах и в стенках его мозга звенящим эхом. Тогда смирившийся Мишутка разлепляет веки — Ма и Па всё тажке трахались как ни в чём не бывало, но теперь поднапрягшийся и притёршийся поближе к щели между косяком и дверью взгляд младшего медведя улавливает ещё кое-что, что не попало в его поле зрения ранее. Чёрные кожаные ремни нечта обтягивали толстые бока Мамы повыше бедёр и ниже на уровне ляжек, уходя к заду и скрепляясь воедино на пояснице, и спереди над толстым лобком в твёрдое, длинное, рельефное, не слишком большое, но достаточно толстое, чтобы заставлять Папу всякий раз стонать, активно скользя в нём взад-вперёд. Страпон, кажется. Мама этим утром за завтраком всё трещала с Папой о каких-то изменениях, о походе в какую-то лавку у деревенских, куда Мишутку не пустили, оставив ждать снаружи, и сейчас дома ночью это изменение демонстрировалось ему прямо налицо, с влажным чавком заходя в отцовскую дырку по самое основание и проезжаясь по стенкам прямой кишки пупырчатым резиновым покрытием, сдавая назад и так по новой. Под участившуюся пульсацию в паху Мишутки лапы Мамы плавно соскользнули с бёдер Папы на его мокрые, прогоняющие вибрацию с каждым движением по всему заду и ляжкам ягодицы, облапали и раздвинули шире, когда лизнувшая более раскрывшуюся дырку влажная прохладца заставляет старшего медведя приподняться на локтях и груди, задрав всю наверняка пылающую под шерстью морду к верху и приоткрыть в захлёбывающемся вздохе заходящуюся густой вязкой слюной пасть от новых ощущений, позволяя неустанно входящему-выходящему резиновому пупырчатому телу приязненно задевать нежно-розовую каёмку кольца мышц, когда бесконечно голодно желающий большего Папа вдруг привстаёт с налёжанного покрывала на колени и принимается быстро качать бёдрами взад, насаживаясь на двигающуюся внутри него бездушную игрушку, болтая под брюхом своей здоровой мохнатой мошонкой. Мама громко бросает ему что-то вроде "Кто мой маленький грязный медвежонок?" и придерживающийся двери Мишутка под такие же громкие отцовские "Я!" с ленивым прищуром думает, что эти фразочки его начинают раздражать, пока вдруг не почувствовал нечто своё собственное, упирающееся в дверь… Мишутка неуверенно переводит взгляд с щели на свой уже неизвестно сколько стоящий и ожидающий обслуживания рукой пенис, затем на происходящую в родительской спальне оргию и — едрить Крёстную Фею через её волшебную палочку, он частенько самоудовлетворялся на свои фантазии по ночам в кровати, когда думал, что Злата спала, но не думал, что ему когда-нибудь придётся подрочить на то, как наяву кого-то имеют бездушной резиной в зад, — осторожно, словно не до конца веря в происходящее, берёт в левую свободную лапу оставивший на двери выступившую каплю смазки немного вспотевший орган, прижимая его по-ближе к своему брюху и принимаясь медленно, мягко водить по нему подушечками, смыкая когтистые пальцы вокруг основания и снова проводя вверх, остановившись на середине и наминая большим пальцем мокрый липкий ствол. От члена по всему телу высоковольтным разрядом внезапно прокатывается знакомый томный жар и Мишутка мученически всхлипывает, не в силах заставить себя двигаться в руку быстрее под страхом быть услышанным сквозь животную какафонию из стонов, скрипов кровати, частых шлепков, вздохов и следующих за ними поганых придыханий, обрывков слов, сливающихся в дразняще ласкающий слух единый, понятный каждому живому существу на планете ритм. — Быстрее, уфх, я уже... близко... — корчит морду в очередном стоне выгибающийся в спине Папа, вытаскивает правую лапу из под подушки и ныряет ею себе под брюхо, забирая в кулак свой покачивающийся, торчащий вперёд мясистый сочно-розовый пенис и принимается торопливо трахать себя им вверх-вниз, в такт толкающимся в него бёдрам Мамы, и наблюдающий за этим неторопливо задвигавшийся в свою лапу Мишутка вдруг под неожиданно ещё более громкий, жалобный и недовольный резким выходом страпона из крепко подрастянувшегося зада старшего медведя стон сильно сжимает в когтях свой разгорячённый дрочкой, пульсирующий внутри от тока крови пенис, жалобно заскулив от боли и шмыгая до потёкших из влажного носа соплей, потому что Маме эти игры надоели. Медведица хватает старшего медведя за бока и переворачивает его с живота на спину грубо, но вместе с этим даже бережно, перебравшись выше и беря охотно поддающегося Папу под лопатки, пока тот не устраивает освободившиеся из под скомканной подушки здоровые мощные лапы на спинке кровати у него за головой, крепко вцепившись в неё когтями, когда пристроившаяся между широко раздвинутыми ногами Мама ныряет лапами под толстые ягодицы, упрашивая приподняться и, удовлетворённая выполнением просьбы со стороны закинувшего и скрестившего на её боках ноги Папы, не теряя времени на предварительные рассусоливания приставляет кончик страпона к чуть зажавшемуся кольцу мышц и под рваный предвкушающий вздох Папы засаживает одним быстрым рвущим толчком. — Умоляй меня, — мокро тряхнув головой быстро выдыхает нависающая над старшим медведем Мама, прежде чем склониться ниже, водружить свои крепкие лапы на широкие громадные плечи Папы и также резко сдать назад и войти по самое основание снова, заполняя пупырчатой резиной внутри до упора и возобновляя прерванный ритм. Стоящий под дверью сбитый с заданного темпа дрочки Мишутка решает больше не смотреть в щель и опускает взгляд вниз на свой чуть опавший, но не потерявший своей твёрдости желанием скорейшей разрядки член, ослабив хватку и пройдясь подушечкой лапы вдоль по стволу, касаясь большим пальцем неожиданно липкой головки и с неё уже бережно загребая пенис в потный кулак, опустившись вниз и повторив движение, стараясь сконцентрироваться на подкидываемых доносящимися из родительской спальни звуками пикантных образах у себя в голове. Тяжело выдыхает першащим от сухости горлом, понимая, что кроме распяленного на большой кровати последней лесной давалкой, громко стонущего и выгибающегося в спине, умоляющего продолжать отца ему ничего в голову не лезет, но не перестаёт гонять кулак по члену туда-сюда, пересилив себя и всё же решив вернуться к резко вызвавшей у него желание выбить загораживающую ему обзор дверь с ноги опостылевшей ему щели, когда едва подняв глаза на неизвестно уже сколько длившуюся порнушку Мишутка вдруг замирает с изумлённо вытянувшимся подбородком, неожиданно для себя осознав истинную причину своей нетерпимости и злостного желания. Он был бы совершенно не против того, чтобы нагнуть и вставить Папе по-настоящему. — Кто у нас нуждающийся грязный проказник? Кто сейчас так жаждит излиться своим вязким белым медком себе на живот и грудь?! — между тем громко и требовательно подала голос Мама, постепенно наращивая темп вгоняемой в отцовскую дырку резиновой игрушки. — Я, милая, я!.. — низко басит в ответ Папа, очевидно, уже не находящий в себе и своих голосовых связках сил громко стонать, по-прежнему держась лапами за спинку кровати и часто влажно дыша слюнящей пастью, изредка вскрикивая, когда головка резинового члена заходит слишком глубоко и туго, туда, где ещё не растянуто. — Зови меня мамой, негодник! — с будто отрепетированной чинностью в голосе вновь кричит медведица, убрав с плеча старшего медведя свою правую лапу и, соскользив ею по ходящему ходуном седому брюху на покачивающийся стоящий член, загребает его в кулак и резко тянет вниз, шлёпнувшись ребром ладони о тяжёлые напряжённые яйца и снова взмыла ею вверх, задав ритм и выбив из Папы полный искреннего наслаждения гортанный низкий стон. — Да, да, зови её мамой, грязная нуждающаяся шлюха... — словно через какой-то тугой ком в горле сипло шепчет торопливо массирующий пальцами подтекающую смазкой головку Мишутка и невольно приоткрывает было зажмурившиеся глаза, осознав, что эти слова действительно принадлежали ему. И тут же закрывает глаза обратно, учащённо сипя сквозь сомкнутые зубы и часто-часто шлёпая ребром ладони об основание своего насквозь пропотевшего члена, размазывая неустанно работающим кулаком по нему обильно текущий преякулят, часть из которого глухо капнула на деревянный пол коридора. Наедине с темнотой своих прикрытых век он двигался, как сейчас в кровати двигается Мама, грубыми частыми рывками вгоняя свой пенис в тёплый тугой зад Папы в своих фантазиях, шлёпаясь своими бёдрами о его, толстые, потные, гораздо превосходящие его собственные по размерам, непроизвольно сжимая ягодицы. Он хочет посмотреть, какой красной и влажной будет после него раздолбленная отцовская дырка, и чтоб ещё подтекала спермой его дражайшего Мишутки. Поиметь бы её ещё потом пальцами, если не будет дерьма. Он хотел бы двигаться внутри своего громадного, широкоплечего, крепко сложенного Папы наравне с двигающейся в нём страпоном Мамой, загоняя одновременно два тела — живое пульсирующее и бездушное искуственное, — в его наверняка всю просто пылающую задницу, чьи стенки и пупырчатая резина тесно, до непроизвольно вырвавшегося стона приятно сжимали бы пенис младшего медведя изнутри, пока он исступлённо трётся своими ляжками о Маму, прогоняя заводящее тепло по всему телу, когда вся кровь отливается от головы к его потемневшему, непроизвольно спустившему в отцовскую, крепко растянувшуюся дырку какой-то момент, члену. Просто ещё одна маленькая сладкая привычка живущего со своими родителями медведя-девственника. — Кто твоя женщина?! Я сказала, кто твоя женщина?!! — сквозь калейдоскоп заводящих образов в голове Мишутки прорезается властный тон ускорившей темп Мамы, в родительской комнате вцепившейся лапами в кроватную спинку за головой Папы и принявшейся добивать того грубыми частыми толчками, подмахивая своими толстыми ягодицами. — Ты, мама, ты!!! — следует за ней рвано дышащий, почти скатившийся в хрип, туго вытянувший гласную в последнем слове голос жарко вывалившего язык и измождённо прикрывшего глаза Папы, так, что еле стоящий на ногах в преддверии скорейшего оргазма не прекращающий себе мастурбировать Мишутка уверен — в темноте закрытых век он видит звёзды. — Сука, сука, грязная сука... — быстро и невнятно хрипит на какой-то момент отстранившийся от приоткрытой в щели двери ведомый головокружением и резкой нехваткой кислорода к стене младший медведь, когда родительскую спальню разразили надсаженные гортанные крики оргазма излившегося себе на грудь и живот Папы и буквально рухнувшей на него глубоко засадившей в последний раз без сил Мамы, прижавшейся к нему своими расплывшимися грудями на отцовской широкой плоской. Медленно съехавший по стене на подогнувшихся коленях ослеплённый пляшущими цветными мушками перед глазами Мишутка захлёбывается отчаянным скулежом, бурно кончая на дверь родительской комнаты и пол под собой. После такого марафона всем троим необходимо было как следует отдышаться. Севший неприятно мокрым от пота задом на дощатый пол размеренно дышащий Мишутка слышит сквозь звенящую отупляющую тишину спящего дома приглушённый скрип кровати — пришедшая в себя Мама приподнимается на локтях, чтобы поцеловать уже с готовностью приоткрывшего пасть всё ещё заполненного бездушной резиной внутри Папу. Они целуются с языками, влажно шелестя пересохшими губами, когда кто-то один из них тянет лапу к голове другого, ласково ероша густую бурую шерсть на затылке и притягивая к себе ближе — Мишутка всё равно не видел. На измождённой морде лениво смотрящего перед собой младшего медведя внезапно наползает наглая ухмылка, а затуманенные голубые глаза вдруг загораются бодрой искоркой злорадства; этим утром за завтраком Папу ожидают множество подколов касательно его самого и его легкодоступной задницы и ничего на этом свете уже не могло бы переубедить Мишутку рисковать своим горшком без каши — так его дурную испорченную головушку называл старший медведь, — ради такого развлечения. Если, конечно, этот самый горшок ему не оторвёт его же отец за покоящиеся на полу коридора белёсые жидкие следы преступной ночной вылазки.