Прикоснись ко мне

Этот самый счастливый и долгий день кончился только со звёздами. Вечер наедине при свечах сразу после внеплановой поездки в Склиф до сих пор вызывал приступ нервного смеха, но можно ли было надеяться, что им удастся отпраздновать без происшествий? Ирина бездумно касалась родного плеча, прислоняясь к нему от усталости и опьяняющей нежности. Им оставалось каких-то два шага; они возвращались домой почти в полночь, такси давно скрылось из виду, доставив их точно к подъезду, но Гена сейчас словно медлил. — Какая ты у меня, Ир, — прошептал он, и, не продолжая, отвёл от лица светлый локон. Она давно знала, о чём он хотел ей сказать. Она знала, что он поцелует её — прямо здесь, на пороге, где ветер едва ощутимо играл с её платьем, где вечность назад она не пригласила его после снежной лавины и вырванных у прежней жизни объятий. И он целовал её, не отпуская, как будто в их распоряжении не было большего, чем этот миг, а она отвечала, закрыв глаза и улыбаясь. Она знала, что позовёт его: — Ну пойдём, муж, — отстранившись и потянув за руку, не удержавшись от мягкой, игривой иронии. Может быть, этот день и опоздал на полжизни, но больше всего не хотелось искать его далеко в прошлом. Они, как подростки, ещё обменялись касаниями-поцелуями, тихо заскрежетал ключ, и она прижималась к супругу (наверное, тот заразил её счастьем от одного лишь осознания), пока квартира встречала их полным безмолвием и темнотой, позволяющей видеть друг друга, но двигаться только на ощупь. — Давай помогу, Ириш, — он наклонился, с привычной заботой снимая её обувь, пускай она всякий раз и пыталась всё сделать сама. Она только теперь отпустила костыль, на который весь день опиралась, в спине едва слышно гудело, а платье немного испачкалось неосторожно пролитым шампанским, но если бы они вернулись назад — то прожили бы этот день снова и ничего не изменили. Сейчас Гена, так и не встав с колен, безостановочно гладил её ноги, и она только моргнула, сгоняя ненужные слёзы. Спасибо тебе, не сказала она, прикоснувшись к его волосам, но, конечно, он тотчас услышал, подавшись к её руке. — Я тебя очень люблю, — она не угадала, чей это был голос. На кухне, как белые звёзды, светились цветы. Она без костыля осторожно и медленно до них дошла; этот день был реален — и путь был реален, и каждый шаг стоил того, чтобы быть здесь и чувствовать тёплые руки скользящими вниз по спине. Гена снова вернулся к ней. — Что ты… — Чудесный день должен окончиться чудесной ночью, не так ли? — шептал он ей в волосы, как обольститель, хотя её вовсе не требовалось соблазнять. Спать совсем не хотелось, и пусть они оба поднялись ни свет ни заря, чтобы не опоздать и явиться на роспись при полном параде. Она тут же вспомнила, как её будущий муж помогал ей надеть это платье, которое теперь расстёгивал, так же, как утром, не отводя взгляда… — Да, — тихо сказала она, ощутив, что он замер и ждал её слов. Они не были с ним близки с самого их расставания, так что сейчас это было особенным, невероятно желанным и правильным. После аварии Гена, естественно, не заходил дальше пары-другой поцелуев и слабых объятий во сне, а когда она в конце концов встала на ноги, они негласно решили дождаться сегодняшней ночи их нового статуса. Она сегодня призналась ему, найдя силы сказать вслух о чём-то, что чувствовала почти целую жизнь. — Да, Кривицкий, ну что ты застрял там? Она различила его тихий смех. Наконец развернулась, любуясь и непроизвольно ища его прикосновений. — Всё хорошо? — он наклонился к её губам, поймал своими и вновь отпустил. Он смотрел на неё с волной невыразимой заботы, с любовью и тенью волнения, что одновременно трогало и почти злило. — Нет, если ты не перестанешь чего-то ждать, то вообще ничего не дождёшься, — съязвила она, чуть сощурившись. — Тише, Егорова, — он снова поцеловал её — в щёку; она потянулась в ответ, и на этот раз не она — он, кое-как оторвавшись, повёл её следом. Вокруг было ещё темнее. Кривицкий склонился над ней, уложив её, так что теперь даже тень дискомфорта угасла, сменившись приятными чувствами. Они то разъединялись, пытаясь дышать, то опять устремлялись друг к другу практически нетерпеливо. Она улыбалась, играя с его языком, ощущая почти хаотичные действия в области собственных плеч и спины… — Если ты сейчас его порвёшь… — Ну тебе же не нужно опять выходить замуж… Всё-всё, шучу я, не злись, — Гена торопливо прижался губами к виску, извиняясь. — Я знаю, что эта застёжка была где-то здесь… — его ласковый тон стал ворчанием. — Свет включи, герой-любовник, — она не могла сдержать смеха. Когда-то они потеряли так пару серёжек, и Гена наутро ловил её в процессе поисков. Надо признать, эта их сторона жизни подчас была крайне… яркой. — Нет, это уже дело принципа… Вот, нашёл, — выдохнул он торжествующе, и тогда платье и правда ослабло. Она ткнулась лбом в его грудь, успокаиваясь, чтобы снова продолжить. — Иди сюда, — наконец он вернул её к прерванному поцелую. Вокруг было слишком темно, чтобы видеть хоть что-нибудь кроме любимого взгляда. Он не прекращал прикасаться к ней, где только мог: долго гладил уже обнажённые плечи, спускался губами к груди, замирая на кромке белья и оттягивая его вниз, он скользил между ног предвкушающей лаской, ловя тепло её желания. Он аккуратно помог ей снять вещи, которые ещё скрывали её всю, какой она теперь была: вовсе не совершенной и не молодой, с сетью шрамов, оставшихся от операций, но самой прекрасной на свете. Он снова и снова шептал ей признания, когда спустя время на ней осталось одно только его кольцо. — Ген… — М-м, — он бережно её готовил, хотя она только и делала, что торопила его. Ну, в последние пару минут, а теперь почему-то затихла. — Чего ты? — он вдруг поймал блеск на её покрасневших щеках, отразившийся в полоске света луны. Её просьба была в её взгляде — такая простая, единственно значимая, очень важная, давно исполненная. Он прильнул к ней сильнее и поцеловал, он коснулся её ещё глубже, глотая стон, вырвавшийся в тот же миг. — Так? — спросил, убирая с её лица прядь, прижимаясь своим лбом к её. Ощущая её коготки на спине — так забыто-знакомо. Обняв её двумя руками, впервые толкнувшись и снова целуя, пытаясь найти один ритм — и движений, и взглядов, и сердца. — Вот так, Ир? Она говорила беззвучно, одними губами. Любимый, читал он и чувствовал только безмерное счастье. Молчание длилось, пока они не останавливались, увлечённые тем, чтобы ни за что не разорвать взгляд. Молчание длилось, пока он держал и касался её — как она тогда без слов просила. Молчание длилось, пока она сама касалась его лица, будто стараясь запомнить на ощупь, пока она мягко вела по груди и искала его сердце, будто желая не переставать его слышать. По длинному тонкому шраму, по их расставанию, по её вечному страху — она находила родной стук спустя полсекунды; вдоль прежде совсем неживых ног, вдоль вязи неровностей там, на спине, вдоль едва не фатального спуска на лыжах, вдоль страшной аварии, вдоль её сердца — он тоже искал дорогое и незаменимое. Они нашли это здесь. Они просто лежали друг напротив друга, бессильные сдвинуться с места — хотя бы сейчас, прямо в это мгновение. Он прикоснулся губами к её руке, что невесомо вычерчивала что-то по его коже. — Ты прав, — теперь уже она не сводила глаз с собственного кольца. Он не сразу услышал её, безотрывно смотря на неё же. — Это самая лучшая ночь. — Я твой муж, я всегда прав, — он сделал попытку вложить очень важную истину в её сознание на грани яви и сна. Очень скоро она уже не откликалась, и он лишь укрыл её, не потревожив. Спасибо, без слов говорил он в ответ, — не за сердце. За то, что ты — вот моё сердце. Последним, что он ещё помнил, осталась картина, как, подложив руки под голову, очень уютно устроившись на расстоянии прикосновения, его жена улыбалась.