Седьмая жизнь

      — …и я понял, о чем речь! Мы звали их «Чёрными камнями».       Архимагистр опустил брови, стараясь поймать её взгляд.        …Как поймать то, чего не может быть?        — Ты не слушаешь меня, верно? Я распоряжусь, чтобы тебе передали нужные бумаги, когда я закончу исследования. Нам нужны эти камни как можно скорее. Пророчица?..        Видят ведь только живые?..       Фамилия Даль’Галара пропала из нацарапанного на скорую руку списка первой. Растаяла в снежном тумане, лишний раз напомнив, как на самом деле сложна смерть.        Майя Даль’Галар была мертва. Но Майя Даль’Галар ожила, снова заняв свое тело.        Майя Даль’Галар обрела силу, немыслимую для смертного. Но Майя вернулась туда, откуда начала, и отказалась слушать.        Калия отказалась слушать.        Впервые кричала в ответ, выставила прочь, хлопнула дверью перед лицом. Разрушила всё, что осталось.        Она не смогла понять.        Не смогла понять, что проклятье есть благословение, что новая жизнь дарована ей не чтобы прозябать в третьих рядах безымянных Хранителей. Что многое можно исправить, согласись она принять величайший в истории дар. Что можно остановить надвигающуюся бурю, дав себе волю на забытом в море клочке земли.        Что войны может не быть.       Калия отказалась слушать, и война подобралась к порогу.        Собственное мёртвое тело потрясло до слабости в ногах. До сбившегося дыхания и вязкой тьмы перед глазами. Но оно поставило точку в давнем вопросе. Не храм пытался соврать Пророчице. Пророчица врала себе. Врала всем вокруг, не зная правды, а все вокруг врали ей. Но вот фундамент изо лжи подмыло ясностью — ровно как море точило старую пирийскую часовенку, пробившись в спрятанный от мертвых богов грот и принеся с собой двух утопленников. Только вот один из них однозначно мертв. Второй же закрывает себе веки собственной рукой.        — Что я такое? — дрожащим голосом спросит своего друга покойница.        — Храм пытается мешать нам, — не раздумывая ответит наёмник и поперхнётся дымом от своей трубки.        Он не верит своим словам. Она не верит им тоже. Но пока — сгодится. Пока не до этого. Пока — в это легче и лучше бы поверить.        Ведь тела не коснулось разложение, как могло бы. Поело местами кожу, растрескав или размочив её в гнилую тряпку, но обошло стороной глаза. Поселило червей в уши, но не в рот. А смерть не может держать себя в узде так долго. Смерть всегда забирает своё, и, подчиняйся это место законам природы, перед Пророчицей лежали бы её холодные кости.        Но это место проклято. Оно сводит с ума, и в этом нет сомнений. Однако кожа под пальцами знакома на ощупь, рисунок из чернил, запертых в ней, слишком привычно выбивается на шею из-под ворота дерюги. И рождается понимание, что Живой храм действует ещё и с точностью до наоборот — обличает в прижившемся безумии, исцеляет, если готова принять правду.        Пророчица не готова. Ей нужно время, ей нужно убедиться, что всё ещё можно исправить. Что не привела за собой войну, убегая от неё за море.       Привела.        И новая жизнь даст трещину, глубокую и однозначную — в шестой раз не получилось. Снова.        Но новая жизнь не прерывается и на этот раз волнами злого моря. Она продолжается. Для покойницы и для её друга.        Тогда Пророчица предложит прервать её сама — начать уже седьмую по счёту, оставив очередную провальную за плечами. Даль’Варек только скажет, что задумался об этом и сам. На том и согласятся, условившись разве что закончить дела с Орденом. Помочь, чем ещё смогут, прежде чем станет слишком опасно. А позже — снова за море. Пытаться заново. Столько раз, сколько позволит судьба.        Только друга беспокоит призрак его прошлого. Пропало то, что не было ему нужно, но было его. И он пока не знает, что с этим делать и чего ждать. 

***

      Беда не отпускает. За две мили от Порохового утеса пристали к берегу два неримских судёнышка поменьше, выплюнув первых чёрно-желтых солдат на эндеральскую землю. Поручение их простое — проверить, как она для шага, держит ли латный сапог, распробовать местный воздух, втянув сквозь прорези шлемов.        Но нескольким смельчакам не везёт — забредают достаточно глубоко, чтобы заблудиться в пустыне в бурю.        Она ждёт своего друга уже долго. У островка зелени за высоким барханом пришлось ставить лагерь, прятать в тени лошадь и только надеяться, что не ошиблась с местом. Но описание совпало — вдали у скал шумели джунгли, за спиной стремились к небу почти разрушенные пирийские колонны, а к северу скалили жёлтые зубы старые руины. Хотя было ли правильно считать их старыми, когда следы гари запрятались в трещинах стен каких-то двадцать лет назад?.. На это мог ответить разве что Даль’Варек, чудом не повторивший участь своего родового поместья. Потому, наверно, и опаздывал сейчас, откладывая неизбежное. Она же ждала, понимая, чего стоит вернуться на своё пепелище. Она не смогла. Она даже не пыталась.       Но пока она ждала, её пепелище настигло её само. Одно из. Четвёртое? Пятое? Вынырнуло из затихшей песчаной бури с рассветом, поймав взгляд пестрой пчелиной тряпкой.       Покойница приняла решение, почти не думая. Первый неримский солдат не успел даже лязгнуть мечом о её кинжалы. Второй успел аж дважды. Третий смог удивить. Даже напугать — знал почти всё, что знала она, дрался почти так, как дралась она, и разве что пустыня помогла скорее определить победителя.        Иссушенная земля выпила из чужеземцев почти все соки, пока те бродили, сбившись с пути и позабыв вглядываться в неправильную карту. Иссушенная земля не утолила жажду и глотнула крови. Дважды — человеческой, и наконец-то — аэтернской: Пророчица сумела извернуться и полоснуть по незащищённому бедру третьего солдата.        Он всегда был менее ловким, чем она.        Неримцу осталось только тяжело припасть к земле, не пытаясь себе помочь — ничего уже не поделать, и даровано всего несколько минут жизни. Он может разве что сбросить с головы шлем, высвободив острые уши, и отлепить от потного лба рыжие волосы.        Тогда осядет на землю и его противница. И в её наконец застывшем на месте лице он сможет узнать призрак своего прошлого.        — Сигрид?       Стоит ли верить глазам, которые уже давно не видят?.. Которые закрыла собственной рукой?        — Этир?.. Как? Это ты?..       — Пока ещё я, стрекоза...       — Как так вышло?!       — Дай спрошу тебя то же самое…       — Нет, говори ты!       — Не стоило мне шутить, что только смерть дарует мне такую радость и заставит тебя слушать, — смеётся прошлое.        Первую минуту она молчит, позабыв дышать. Вторую — топчет отчаяние со злостью, пытаясь вспомнить, что есть справедливость. Армия Коарека забрала у давнего друга почти всё, что было, а спустя два года он сам отдал ей то немногое, что осталось. Мирион умер от новой болезни — взбесился, засверкал красными глазами и сгорел за два дня. Филаэль пропал, на тринадцатые именины отправившись в лес и не вернувшись. Прошлое почти что сгинуло. Дожидалось разве что последнего из близнецов, чтобы захлопнуться насовсем. Но он всё говорил, что Коарек оказался прав так же, как и Наратзул. Что поклонению мертвым богам нет места на всем Вине. Что это верно — бороться с праведной кодлой, пока та не испустит дух. И умер с вопросом на устах, найдя в себе силы дослушать сбивчивый рассказ старой подруги: «Как можешь ты, из всех людей, быть с ними, а не против них?».       И даже если бы судьба даровала ему не минуту времени, но час — да что там, весь год! — стрекоза не смогла бы ответить. Не в этот раз. Не ему.        Она могла ответить разве что себе и стыдилась того, что проговаривало шёпотом сознание. Но оно повторяло снова и снова, и беду нового друга из новой жизни не удалось расслышать, прочувствовать, прожить и на малую часть.        А когда обезумевшая целительница расплавила плоть своего брата, когда его тело ударилось об один из покрытых мхом камней и свалилось вниз, ровно как промокшая тряпичная кукла, родился простой вывод: двое друзей за день — уже сверх меры. И светлые волосы разметал буран, запертый под землей, и последняя из рода Даль’Вареков промёрзла насквозь, а её голова треснула под каблуком, направленным аккурат меж бровей.        А дальше пришлось второй раз за день ворочать камни, пытаясь сообразить могилу. Этир упокоился в чужой земле под собственную песню, Джеспар — в своей, но в молчании.              

***

      Едва солнце перекинулось за зенит, он наконец показался из-за горизонта и долго заглядывался на кровь в песке — её обнажил предатель ветер. Но напарница молчала, и он не посмел настоять. Он не хотел. Его занимало другое. Своё. Однако не мог не заметить её перчатки, изодранные о местные хищные камни. Знал ведь отлично их скверный нрав, их острые грани, голодные до нежных детских пальцев… Едва ли за два с лишним десятка лет что-то изменилось хотя бы здесь. Но зачем Сигрид понадобилось портить о них вещи, осталось мыслью, неродившимся вопросом. Потому что свежую могилу заметить не сумел.        Пророчицу же занимала причина. Понять, что натворила — пусть и не ведая, — смогла только когда получилось водрузить подходящий камень в изголовье. Так и застыла на месте. Позже села напротив, вспомнив лучшую из их песен. Эреб заснул в тишине, так пусть хоть Этиру повезёт больше.        На Джеспара же не осталось сил. Не смогла заставить себя оттащить тело — боялась приблизиться. Боялась увидеть то, что осталось.        Но ненароком снова задумывалась, стоит ли верить глазам, которые уже давно не видят. Которые закрыла собственной рукой.        А потому убедила себя, надеясь на ложь, как надеялась весь год до этого проклятого месяца. И пусть в лицо, почти ставшее родным, всмотреться так и не отважилась, страшась понять, что пламя пожрало его до кости, решилась хотя бы похоронить, трусливо отводя взгляд.        Но скрежетнет о соседа последний камень и воспарит в воздух. И все труды окажутся напрасны — могила разлетится в стороны, а тело воссияет ярким светом. Пророчица отпрянет в ужасе, чтобы упереться спиной в невидимую стену: позади окажется существо, чей образ поселился в кошмарах. Существо, к которому копились и копились вопросы, пусть ясно было, что ответы не положены. Но сейчас всё равно победил страх, накрепко запечатав рот. А слушать мерный гул, всего лишь отдалённо похожий на человеческий голос, не получилось. Смогла только глотать воздух и пятиться — в любую из сторон. Единственное из слов непонятной твари — «справедливо» — отбилось от сырых стен и прутьев огромной решётки над головой, а потому проникло в разум. Затем существо пропало.        А слева привычно зазвенела короткая кольчуга и зашуршали одежды.        — Черт бы тебя побрал, Адила! — прохрипел слабый голос.       Этого не может быть. Рот пересох, и горло свело в спазме, когда она попыталась сглотнуть. Обернуться страшно как никогда, но друг внезапно цел. Жив. И пытается подняться на ноги. Едва ему удаётся, он шагает вперёд, шаркая по подтаявшему снегу. Он смотрит только вниз. Он смотрит только на сестру. Но знает, что всё ещё не один.        — Что ты сделала?.. — срывается со всё ещё холодных губ тихий вопрос, а Даль’Варек опускается на колени.       — Она напала на тебя…       — Она была мертва! Ты проломила ей голову, когда она уже была мертва!        — Мне нужно было снять Камень с её шеи, — рождается ложь.        — ОН ВСЁ ЕЩЁ ТАМ!!!       Звякнет цепочка, и под жалкий дребезг чёрный кристалл отскочит от пола и уткнётся Пророчице в сапог. Она склонится подобрать его и заметит в гладкой грани отражение луча света, заплутавшего в решётке над головой. И, видимо, слишком засмотрится, чтобы помнить, как воскрес минуту назад её друг. Чтобы почувствовать сейчас хоть что-то.        — Ты ненормальная, тебя как подменили… — гудят причитания где-то за гранью слуха и зрения.        Гладкость Камня кажется липкой, израненные пальцы словно тают, прижавшись к чёрной поверхности. «Как подменили» звучит теперь из собственной ладони, голосом безликим и бесполым, но самым нежным и заботливым. Таким, что не боишься ему поверить.        — Ты не слышишь меня?! Я сказал, поди прочь! — звенит со всех сторон сразу, и она отпускает Камень, зажав в кулаке тонкую цепочку.        — Она убила тебя, Джеспар.        — Что?!       — Ты был мёртв.       — Я жив! А ты… Что ты сотворила?! Убирайся отсюда!        — Джеспар…       — Закрой рот! Я никуда с тобой не уеду! Ни за какие моря! Проваливай и не ищи меня больше!..       Джеспар Даль’Варек был мёртв. Но Джеспар Даль’Варек ожил, снова заняв своё тело.        И отказался слушать.        И она осталась одна. С целью в руках, но уже не в голове. Не в сердце. Но цель её прежняя — помочь, чем сможет, пока ещё не слишком опасно, не слишком поздно, чтобы начать в седьмой раз.        А потому она отнесёт Архимагистру Чёрный камень.        Слушать его восторг не выйдет, понять что-то о третьем, последнем — тоже. Но помнит имя — Даль’Гейс. К нему и направится.       Чтобы выслушать о своей порочности в очередной раз. Чтобы не найти в себе сил ответить. Чтобы повторять про себя последние слова друга: «Как можешь ты, из всех людей, быть с ними, а не против них?».        Ответ о последнем из Камней приходится добывать силой. Стражник, пусть хоть дважды Окаменевший, недостаточно быстр. Не умеет прыгать сквозь пустоту, смешавшись с тенями.        Эфес кинжала крепче зубов праведной гнили, лезвие — острее его слов. Шепелявые угрозы хотелось бы принять всерьёз, чтобы что-то почувствовать, но отчаяние пустило крепкие корни. Пусть хоть трижды вздёрнут и четырежды колесуют — шестая жизнь уже закончилась.        Седьмая же рискует отложиться или вынудить пока ещё Пророчицу нарушить данное себе же слово. И бежать, оставив Архимагистра ни с чем.        Камень утерян.        Свалился в сток, звонко ускакал по скользкому сливу туда, куда не достаёт солнце. Десять лет назад.        Но Чёрные камни не водятся без хозяина. Не бывают без живого существа, чей рассудок рвут в клочья в обмен на силы, недоступные смертным. Пророчица знает это. Так нашептал ей второй из них, нежно намекнув, что ему есть, что предложить. Он понял — смертная видела всё, чтобы почуять ложь. Он объяснил правду. Но плата показалась слишком высокой, и второй Камень замолк, покорно отдавшись в руки умельцев Храма.               А третий не молчал. Скулил, подпевая сквознякам, блестел слизью на влажных стенах, спирал дыхание, смешавшись с удушливым смрадом Подгорода. Незримым присутствием дал понять, что нашёл себе нового смертного.       И дал надежду, что седьмая жизнь начнётся так, как на то рассчитывала Пророчица.