Безнадёжно больной

У Феликса Хониккера бледные руки, насквозь пропавшие антисептиком и скрытые за резиновыми перчатками, короткие рыжие волосы, которые он всегда аккуратно причёсывал, и не по-детски серьёзный и уставший взгляд. У него большие и пугающие тёмные мешки под глазами, осипший голос, едва уловимый в стенах лаборатории, и хрупкие плечи, закрытые белоснежным медицинским халатом. У Феликса Хониккера слишком мало времени, чтобы жить, и Беннетту отчаянно хотелось это исправить. Хотелось защитить его, укрыть от всего на свете, схватить за руку и убежать куда-нибудь далеко-далеко отсюда. Туда, где ни Генри Хаксли, ни Шарлотта, ни кто-либо ещё их не найдёт и не достанет, туда, где никто его не убьёт. Но Беннетт не мог. Он вообще ничего не мог: ни продлить ему жизнь хотя бы ещё на пару денёчков, ни спасти от неминуемой смерти, ни даже просто коснуться, не боясь последствий. Потому что Беннетт — всего лишь обыкновенный рабочий, ничего не смыслящий в большой науке, безнадёжно больной, навечно заражённый глазной чумой. Поэтому всё, что ему оставалось, — это только молча смотреть, наблюдать за тем, как Феликс Хониккер день за днём угасал. И даже сейчас, во время очередного ежедневного осмотра, он смотрел. Внимательно следил за каждым его движением, старался запечатлеть в памяти даже самую несущественную мелочь. Запоминал всё: и то, с каким усердием Феликс Хониккер обрабатывал раны, и то, как с хирургической точностью накладывал швы, и даже то, как потом стягивал перчатки. Для Беннетта было важно абсолютно всё. Потому что он болезненно чётко понимал: в следующий раз всего этого могло и не быть. В следующий раз могло не быть самого Феликса Хониккера. Этого Феликса Хониккера. Последняя мысль больно кольнула сердце, и Беннетт до крови прикусил нижнюю губу. Опустил взгляд, уставился на открытую руку, покрытую множеством жёлтых глаз. В груди неприятно заныло, и он, дабы хоть немного отвлечься, стал уже в который раз её разглядывать. За столько лет он уже хорошо выучил, сколько конкретно глаз на этой руке, когда они появились, куда смотрели и как реагировали. За столько лет и они, и глазная чума в целом уже успели ему осточертеть. Из-за этой проклятой болезни он чуть не умер, из-за неё он не спал нормально ночами долгое время, из-за неё он не мог прикасаться к другим людям, не боясь их заразить. И она же была одной из причин, по которой он ненавидел собственное отражение. — Ну всё, на сегодня мы закончили. Можешь одеваться, Беннетт, — вдруг сказал Феликс, и его сиплый голос отразился от стен лаборатории. Беннетт пару раз моргнул, явно не ожидавший подобного, но затем коротко кивнул и принялся натягивать и застёгивать защитный костюм. — Угу. Спасибо, мистер Хониккер, — уже на автомате проговорил он. Пока он одевался, то снова взглянул на Феликса. Желал в последний раз на него поглядеть, запомнить его таким. Взгляд невольно зацепился за руки, теперь уже не скрытые за резиновыми перчатками, и в голове промелькнула мысль, что они, должно быть, очень приятные на ощупь. И обниматься с ним, наверное, приятно. Обниматься… Беннетт уже и забыл на самом деле, что это такое — объятия. В последний раз его обнимал только Генри, ещё до того, как заболел, но было это чертовски давно. Однако, насколько Беннетт помнил, тот опыт ему понравился. И сейчас, когда он вновь об этом подумал, ему захотелось его повторить. И не просто с кем-то, а с Феликсом Хониккером. Идея была глупой и определённо обречённой на провал, но он всё-таки решил попробовать. В конце концов, ни ему, ни самому Феликсу терять уже нечего. — Мистер Хониккер, — наконец робко позвал Беннетт, когда закончил застёгивать молнию костюма. Голос дрогнул, и на пару секунд он замялся. На мгновение он даже передумал, однако быстро отмёл все сомнения и уже более уверенно попросил: — Можно… Можно я тебя обниму, мистер Хониккер? Феликс замер на одном месте, а потом Беннетту показалось, будто на его лице на долю секунды промелькнуло что-то наподобие улыбки. — Можно, — выдержав недолгую паузу, наконец разрешил Хониккер. Когда он подошёл к нему ближе, Беннетт осторожно, будто перед ним стоял не человек, а самая что ни на есть настоящая хрустальная ваза, обхватил его талию руками. Робко притянул ближе, прижал к себе. Закрыл глаза, зарылся носом в рыжие волосы, пахнущие лекарствами и формалином. Феликс на мгновение вздрогнул, но после расслабился в его руках и положил маленькие ладони ему на плечи. Мягко погладил, затем нерешительно обнял в ответ. Обниматься с Феликсом Хониккером оказалось даже приятнее, чем Беннетт себе представлял. Поначалу, конечно, было непривычно и даже страшно. Он боялся, что зараза перекинется и на него, боялся случайно сжать его сильнее обычного и что-нибудь ему сломать. Однако постепенно страхи уходили, как, впрочем, и всё остальное. На их место приходило лишь блаженное умиротворение, тёплое и обволакивающее. Оно укутало Беннетта пуховым одеялом с головой, заполнило каждую клеточку организма. Это чувство было настолько приятным и упоительным, что Беннетт совсем не мог ему сопротивляться. Напротив, он отдавался ему с головой, позволял ему полностью затянуть Разум. И он чувствовал, что Феликс Хониккер в его руках сейчас испытывал то же самое, что и он. И от этого на душе впервые за долгое время стало по-необыкновенному тепло. Беннетт — всего лишь обыкновенный рабочий, ничего не смыслящий в большой науке, безнадёжно больной, навечно заражённый глазной чумой. Но даже такой, как он, мог сделать что-то для угасающего Феликса Хониккера. И сегодня он в этом убедился.