Почему радуга пахнет сосной?

Хёнджин почти всегда молчит, а Феликс не умеет стискивать зубы. Хёнджин каждое утро делает зарядку, а Феликс откладывает будильник и зарывается под одеяло, чтобы солнечные лучи не били по глазам, щекам и лодыжкам до синяков. Хëнджин захлëбывается классической литературой, а Феликс щëлкает примеры по математике, как орешки. Хëнджин любит грецкие, кстати, а Феликс — представитель любителей фисташек, но в один день они пьют чай наперегонки за одним столом, а в другой — становятся в пару на сдачу норматива по физкультуре. И даже усаживаясь изначально не рядом, они всё равно срастаются, как переломанные кости. Хëнджину не надоедает постоянный треск чужого голоса над ухом, и это приятно режет по сердцу Феликса тонкой бумагой в виде ответных ухмылок. Болтун с искрящимися чëрными бусинками в глазах или дурацкие наушники, на распутывание которых уйдëт три возгласа кукушки из настенных часов в антикварном магазине? Выбор простой до невозможности, если честно. — Я очень рад, — трещит Феликс, крутя головой по сторонам и ловя падающие снежинки языком. — И я, — Хëнджин посматривает на него и слабо улыбается в какой-то противно мокрый от тëплого дыхания шарф. Жужжание, забирающееся под хрупкие рëбра, останавливать не хотелось, и теперь две пары следов протаптывают дорожку к заметëнному входу в антикварный. Их встречает Чанбин, будто прокравшийся к кассе тайком. Среди милых штучек-дрючек и редкого старья это большое пятно в байкерской кожанке от папы и майке с потрескавшимся рисунком из мультфильма «Леди и бродяга» топает ногой под инди и попивает какао. Пасть магазина днëм пустует, ожидая вечернего ужина и закусок самых разных сортов. — Чайник ставить? — без приветствий. Свой. — Ты замëрз? — Хëнджин ищет глазами Феликса, который упрыгал антилопой к штурвалам и самоварам. — Всë понятно. Две чашки твоего кофе сделаешь? Чанбин достаëт откуда-то из-за стойки электрическую плитку, начищенные турки, самодельные чашки из глины, покрашенные смесью из акрила и блестящих теней мамы. Хëнджин чувствует, что надо рассказать про бегающую по магазину яркую вспышку, и задерживает взгляд на красивых настенных часах. Ëлки и шишки на них так и просятся в его комнату, увешанную гирляндами лиан, которые не светятся в темноте, но заставляют Хëнджина иногда отсвечивать хорошим настроением. На ценник не смотрит: последовательность цифр засела в бережливой черепушке ещё до крещения Руси, вроде бы. — Скоро будут у тебя, — мажет поддержкой Чанбин, пропуская мимо ушей тяжёлый вздох экономной занозы и мастерски наливая сваренную жижу в немножко кривые чашки. Блëстки от теней закручиваются в торнадо и остаются плавать на поверхности. Хëнджин не возражает. Так вкуснее. Феликс подключается незаметно и с Чанбином общается так, словно друга детства встретил, молотит что-то про комфортную компанию, уютную атмосферу и прочие синонимы к «мир, дружба, жвачка». — Сладко так, — разнеженный и согревшийся, он чуть успокаивается и не спешит заглотить оставшийся кофе на дне. — Он же горький, — Хëнджин хмурится. — Я ему другого бахнул. Папаня из Индонезии подогнал новую пачку, — встревает бариста, протирая тряпкой помытую турку до дыр. — Что вы пьëте? — Феликс тянется за чашкой Хëнджина, а потом давится и плюëтся. Чанбин заливается. Хëнджин хочет залить ему горькую дрянь за шиворот. Феликс кашляет сквозь проснувшийся смех и запивает яд газировкой, обычно запертой в стеклянном бутыльке. Она окрашивает язык в новый цвет при каждом раскручивании крышки. Вываливаются через шесть кукований деревянной птички, пропуская в дверях первую закуску со вкусом пальто из овечьей шерсти и джинсов-труб. Идут в сумерках. Молча. Хëнджин косится на шаркающего рядом, боясь, что утащил с собой не того. — О чëм мечтаешь? Создатель берëтся за другую марионетку и заставляет Хëнджина вдохнуть ртом холодный воздух. Феликс продолжает играть в молчанку. За ниточки дëргать пока некому. — Я всë решил, — режет только что заточенным языком. Хëнджин слабо выгибает бровь. Нитки выдернуты из тела и брошены в стремительно краснеющий снег. Всё выравнивается. — Давай прощаться, иначе я проболтаюсь, — прилипает к нему и еле отдирается. Репейник с бьющимся сердцем энергично машет рукой, оставляя после объятий мягкие шипы на чужой куртке. Хëнджин смотрит ему в спину. На маленькие следы падает холодный свет фонаря и растворяет переливающиеся иголочки, будто политые бензином. Что отваливается от Феликса? Может быть, счастье? Наверное, оно переполняет его нутро и вытекает наружу, а невидимые помощники болтуна загребают всë, что успевают, подлетают к Хëнджину на прозрачном воздушном шаре, проникают к области вокруг сердца и втирают в кожу разноцветную пыльцу. И теплее становится, и рот словами наполняется, и вместе хочется найти морковку с ведром для толстого снеговика, на которого Хëнджин каждое утро смотрит из окна и рассказывает о снах. Феликс начинает загадочно улыбаться на уроках и еле держится до конца декабря. Всё внутри него скачет и водит хороводы, считает минуты до вручения чего-то очень-очень значимого и желанного. Сердце Хëнджина греется с каждым мгновением всё больше и ждёт своего закипания, пара из ушей и сладостей из вазочки, которая сбежит от фарфоровых блюдец в серванте и доковыляет до праздничного стола. В новогоднюю ночь Феликс притаскивается к подъезду Хëнджина с коробкой, обвëрнутой в вырвиглазную подарочную бумагу. Из карманов почти выпадают сладкие батончики. Из Феликса выпадают слëзы, когда Хëнджин медленно берëт в руки дорогие часы, которые уже не украшают стену в антикварном. Теперь они тикают в его комнате. Лианы, кажется, радостными возгласами встречают нового обитателя ухоженной берлоги, а зелень в горшках недоверчиво оглядывает деревянные шишки. Хëнджин просит у папы молоток, которым когда-то проверял свои рефлексы. Феликс помогает ровно повесить драгоценность, но уплывает на кровать в смехе, потому что вылетевшая кукушка попадает прямо в нос Хëнджину, провалившемуся в свои мысли. Неприятные покалывания сменяются тëплыми мурашками, как только две пары ног скрещиваются на пушистом покрывале. Губы Феликса залечивают царапинку на одном из крыльев чужого носа, пока другое чертыхается и силится взлететь. Кажется, пыльца счастья ещё и исцеляет. Лекарь убегает за забытыми сокровищами в карманах. Хëнджин спешит достать из ящика с раскрасками и фенечками что-то микроскопическое. — Короче, открою тебе тайну, — Феликс, пропитавшийся запахом благовоний, плюхается на прежнее место, ещё хранящее тепло, и выкладывает шелестящие конфеты в один ряд, — я выбрал все сникерсы из своего новогоднего подарка. Они твои. — Спасибо, — из Хëнджина тоже счастье выливается росой. Он облизывает солëные губы и, собирая носками по полу исчезающие иголки, бережно вкладывает в ладонь Феликса свой подарок. В крепких объятиях счастье с разных полюсов смешивается, взрываясь фейерверком и шипя газировкой. — У тебя дома есть целая морковка? — Есть, а что такое? — Давай позволим снеговику задышать? Фантики остаются на кровати. В снеговика втыкают веточки вместо рук и помытую морковку. Чанбин звонит с другого конца света и спрашивает, появились ли в будущем жвачки со вкусом пива. Обещает привести много сувениров и приказывает создать общий чат. — У меня, кажется, сахар вместо крови внутри течёт, — Хëнджин перед возвращением домой смотрит на двух снежных ангелов и чувствует, как за спиной что-то прорезается. Феликс сжимает своей варежкой чужую покрасневшую руку и медленно выпускает пар из ноздрей, представляя себя драконом. Не нарочно впуская в коридор квартиры запах зимы, они ползут, держась друг за друга, в тëплую комнату Хëнджина. Мрак расступается перед светящейся на шее Феликса подвеской. Плед ласково принимает, обнимает очень нежно и обещает защищать до самого обеда от всех невзгод. Их лопатки сталкиваются во сне. Радужные и мягкие крылья Феликса переплетаются с крыльями Хëнджина цвета сосновых иголок.