молча

она стоит лицом к окну, тонкими, чуть дрожащими пальцами касаясь холодного стекла; рыжие локоны горят пламенем в темноте, касаясь обнаженных молочных плеч, струясь по ним потоками раскаленной лавы, и в свете одного лишь зажженного ночника кажется, будто горит – за ее красоту ее должны были сжечь, но, видимо, не стали к несчастью кареглазой ведьмы, что за ее спиной. за окном пурга и вьюга и даже с двадцать пятого этажа высотки не видно ничего, кроме мерцающих сквозь снег огней, но Вика смотрит лишь на эти плечи, обрамленные пламенем. оставив на столе бокал игристого, делает шаг ближе, заставляя Марьяну обернуться на короткий миг и окинуть взглядом свое проклятье ¬– так старается глядеть холоднее, глаза свои в острые айсберги обратить, только давно растаяли. ладони ласково на манящие худые плечи, чтобы от них по предплечьям осторожно, а затем обратно, перекинув локоны только на одно плечо, медленно и не спеша расстегнуть длинную молнию на ее вечернем платье, доходящую до поясницы. Марьяна ежится, ощущая взгляд на своей обнажившейся коже, вдоль позвоночника, по родинкам как иголками, но в ответ лишь выдохнуть едва и не шелохнуться, ни за что не показывать свое напряжение. — ты сегодня особенно красива. Райдос губами прикасается к нежному месту за ее ушком, пока горячие ладони под расстегнутое платье со спины вверх, по плечам, чтобы ткань мягко стянуть с ее рук, а затем отпустить, давая атласной ткани скатиться, стечь по телу вниз, к стройным ногам; кончиками ноготков по линии нижнего белья, легкого кружева, а затем вверх, провести подушечками под обнажившейся грудью, пуская мурашки по полотну бархатной кожи, рыжеволосая не надевает верх для нее, зная, как не любит чертовы застежки, Романова молчит, только закусывает нижнюю губу, измазанную блеском, прикрывает накрашенные ресницы, лишь бы так не вовремя не слезились глаза – растаявшие айсберги, да подается назад, ближе к тому теплу, что ей осталось на этот вечер; губы ведьмы от чувствительного места за ухом вниз по шее, послушно открытой, к плечу тонкому, кажется, это что-то вроде фетиша, кончиком носа по мягкой коже, вдыхая невыносимо сладкий аромат её парфюма, а руками вверх, на упругие груди, чтобы сжать, пусть и не сильно, но чтобы ощутить, как шаманка подбирается вся, как выдыхает шатко да своими ладонями чужие накрывает, не убирает от себя, а поощряет касания. и словно ни совести нет, ни дела до того, что они у окна – так высоко, что никто не увидит, а снег заметет следы. только на сердце их не замести, не стереть и не выскрести. — ты всегда особенно красива, Вик. тихонько, чуть голову повернуть в стороны темноволосой, ощущая сначала на щеке, а затем и на губах пухлых ее дыхание горячее, и слегка податься вперед, чтобы ее губ коснуться, только Райдос вдруг отстраняется, холод за спиной оставляя, но ненадолго, ведь за тонкое запястье цепляет и к себе поворачивает лицом, пальцами за подбородок и слегка его вздернуть, чтобы в синие глаза заглянуть и усмехнуться – стекло, голубой хрусталь, отражает в себе свет ночника, но не огонь, его в глазах этих больше не сыщешь. сделать шаг назад, затем второй, чуть подождать, пока скинет туфли, а затем шагнет следом, пока руки почти раскаленные лежат на талии, держат бережно, но не нежно, не с той нежностью, которой хотелось бы шаманке, но не перечит, больше даже не пытается; тонкие пальцы с ногтями недлинными теперь осторожно пуговицы одну за одной на темной рубашке, ее выдернуть из брюк, ладонями забраться под ткань и, наконец, коснуться ее тела, выученного наизусть, по талии ниже, к бедрам, оглаживая изгиб, расстегнуть пуговку, только не снять их, а вернуть ладони вверх, к рубашке, пока чужие гуляют по острым лопаткам – словно обрубки от крыльев, что так нравились. где твои крылья, которые так нравились мне? ах, да, это же я их тебе оборвала. нетерпеливо снимает рубашку, следом тянется к замочку на бюстгальтере, шустро с ней расправляется, и тогда женщина остается точно так же, как и любовница, обнаженная лишь наполовину; горячий выдох, негромкий стон, когда ее пальцы без колец по груди, подушечки чуть сжимают соски, ощущая, как они твердеют, а Вика пальцами в ее волосы, чтобы подалась ближе, и тогда губы к губам впервые за этот утомительный вечер, сразу же глубоко, так, как не любит Марьяна, так, как Вика считает правильным, и обе довольствуются тем, что есть. толкнуть в плечи немного грубо, чтобы заставить осесть на постель, и Вика усмехается, снизу вверх смотрит на нее, невозможно притягательную, такую желанную, свою зависимость – знает, чувствует, что силится сделать больно так же, как ей сейчас, хотя бы физически, но не может, и это только сильнее распаляет. сжать руками бедра ее окгруглые, аккуратные и потянуть на себя, чтобы села сверху, и снова к напомаженным сладко-мятным блеском губам, а ладонями под ее белье, сжать ягодицы, чуть впиваясь ногтями, жадно, а затем вверх повести, по спине прогнутой чуть от того, как тесно старается прижаться. кожа к коже ощущается так горячо. — я так скучала. почти плаксиво прямо в тонкие губы любовницы шепчет, скулит негромко, ощущая, как по-хозяйски руки чужие сжимают тело, так жаждущее ласки, такое раскаленное и чувствительное, Викторию от ее чувственности всегда вело, вот прямо так, как сейчас, и не выдерживает, опрокидывает на постель, но прежде, чем к ней податься, снимает свою одежду, оставляя только белье, пусть в нем и некомфортно от влаги, пусть она и холодит кожу, до этого все равно, когда на постели, глядя из под густых ресниц, к ней руки тянет рыжеволосое наваждение; нависает тут же, но не к губам, сразу к шее нежной, лижет кожу по яремной вене к ямочке меж ключиц, а вот одну из них кусает немного болезненно, ощущая, как пальцы, уже в волосы скользнувшие, в ответ на этот укус чуть тянут, сжимаются в шелковых прядях, только сильнее распаляя. с поцелуями ниже, к груди ее налитой, сначала ладонями по ней провести и снова слегка стиснуть, да тут же губами обхватить розовую бусину соска, посасывать, играть с ним языком, зная, чувствуя и слыша, как рыжеволосой бестии это нравится: стонет еще не громко, но возбуждающе, чуть шире разводит свои криминальные бедра, давая прижаться теснее, и Вика не теряет времени зря, давит бедром на промежность, чуть им движет, трение создавая легкое, и девушка под ней снова чуть в спине прогибается, да ладонью на затылок давит, мол, продолжай. но сделать не так, как хочет она: отстраниться от нее, пальцами тут же тоненькую ткань трусиков зацепить и потянуть ее вниз, Марьяна ноги приподнимает, чтобы дать себя раздеть, а затем в то же положение возвращает, оставляет раздвинутыми, ощущая это бессовестный взгляд на теле, от ложбинки меж грудей до лунки пупка и ниже, к влажной от возбуждения чувствительной, раскрасневшейся вульве; в темноте не слишком заметно, как заливаются жаром щеки, но так она выглядит еще слаще. Вика снова вниз, губами к животу нежному, мягкому, осыпая поцелуями, Марьяна его рефлекторно втягивает, даже дыхание задерживает, даже голову назад, на подушку откидывает, лишь бы не смотреть, а у самой комок жара внизу живота и кончики пальцев дрожат от желания; поцелуи все ниже, огибают лоно и расходятся вместе с мурашками по внутренней стороне бедра, шаманка их разводит еще чуточку шире, а затем вздрагивает, роняет полувздох-полустон, когда губы невесомо касаются чувствительного бугорка, но пока лишь играясь, даже еще не лаская. Райдос так сильно нравится наблюдать, как от ласки извивается красивое тело: как ерзает она на месте, комкая одеяло, как в спине изящно прогибается снова, как грудь свою ладонями сама сжимает, не терпя отсутствия касаний, и она так хороша, что внутри сжимается в узел все. кроме сердца. кончиком языка обвести клитор вокруг, продолжая чуть дразнить, а затем слегка ниже, к чувствительной чуть припухшей коже, втянуть ее губами немного, слыша сверху развратный всхлип, и, наконец, широким мазком языка от самой дырочки, вверх, к комку нервных окончаний, чтобы вот теперь, когда шаманка уже хнычет просяще, ласкать ее короткими, быстрыми движениями кончика языка – знает, что интенсивно слишком сразу, но не может не мучить, не может не заставлять ее тело плавиться; ладони по бедрам, сжимая, царапая, шлепнуть слегка по бедру, услышать, как негромко стонет и протяжно всхлипывает, когда губы чуть посасывают чувствительную плоть, а затем язык снова лижет, теперь так, как нужно – не слишком быстро, в ровном, беспрерывном темпе, словив именно то положение, что нужно. от того, как имя шепчет жарко, как просит не останавливаться, у самой белье мокнет, только даже не думает сейчас о том, чтобы саму себя ублажать, нет, рук оторвать не может от нее. Марьяна приподнимается на локтях, огненные локоны ниспадают на плечи напряженные, а взгляд голубых глаз мутный, заволочен удовольствием, но она смотрит, тянется одной рукой к каштановым волосам, ото лба к макушке, чтобы не лезли в лицо чужое, и стонет так громко, изломленно, да бедрами своими двигать начинает; у Райдос едва ли не едет крыша, когда шаманка вот такая разгоряченная, когда сама пытается управлять процессом, и поддается ей, высовывает язык, давая тереться о него, да глаза черные вверх поднимает, в чужие, только рыжая их не отводит, нет, смотрит в них, снова в дегте вязнет, да улыбается губами пухлыми, сладкими, нижнюю кусает. знает ведь сама, как будет плакать потом, но каждый раз в ее руки горячие, как мошка в паутину, и не высвободиться никак. Вика быстро прерывает этот акт самовольничества и бедра ее аккуратные снова сжимает, обхватывает, да тонет в них, продолжая свою ласку губами и языком, уже ощущая, что чужое тело на самом пике: бедра ее мелкой дрожью исходят, напряжены сильно, и низ живота, которого ладонь ведьмы касается, тоже, она по нему гладит, чуть давит, зная, что только больше доводит ее; пальцы тонкие в волосы впиваются, давят на затылок, не давая отстраниться, и подрагивает она вся, тело то и дело сладкими спазмами прошибает. а прямо перед самым оргазмом замирает вся, затихает, чуть ли не съеживается, чтобы через секунду аж вскрикнуть и громко, вкусно, сладко так застонать, бедра рефлекторно сжать попытаться, но почувствовать руки-препятствия, и аж сесть, почти пополам согнуться, отползти чуть назад, не давая любовнице своей больше мучить чувствительную плоть, но ощущая, как ее поцелуи по острым коленям рассыпаются, и от этого снова ломается что-то внутри. — иди ко мне. едва ли отдышавшись, даже не дав себе продыху, Романова за чужое плечо цепляется и на себя тут же тянет, да на спину, теперь ее очередь нависать, ее очередь глазами светлыми прожигать дыры на желанном теле, только в них ничего не осталось, чтобы жечь – даже боль ее теперь продрогшая, тихо скулит внутри, больше не рвет и мечет; Вика падает на лопатки на мягкие шелковые подушки, тут же утопая в них, как в сахарной вате, ведь пахнут они приторно, как духи шаманки, вишнево-медовые. Марьяна губами к ключицам острым льнет, оставляет на них мокрые, нарочно нежные поцелуи, зная, как той, что ладонями снова по лопаткам, не нравится эта нежность, и делает это из вредности, из жажды отомстить за слишком разные чувства у них обеих, а ладонь от груди ниже, по животу ее плоскому, чуть царапнуть по тазовой косточке, а после скользнуть пальцами по ткани гладкой вниз, между бедер, чтобы подушечками пальцев ощутить жар и влагу на белье, надавить слегка, чуть массируя, в ответ получая негромкий, сдержанный стон и нахмуренные строгие брови, но щеки залиты легким румянцем. губами приникает к шее ее, пахнущей горечью и пряностями, а ладонью под ткань заскальзывает, чтобы, наконец, на коже ощутить этот жар, и поглаживает пока мягко, неспешно, знает, чувствует, как Райдос торопится, хочет получить сразу залпом, но, конечно же, не поддается; подушечка пальца по бугорку клитора, медленным круговым движением, а затем соскальзывает вниз, оглаживает лоно, но не проникает пока еще, хоть чужие бедра и вздергиваются навстречу. поцелуями от шеи к ее губам, прильнуть так мягко и чувственно, воображая, что между ними не то, что есть на самом деле, только вот Вика пальцами в волосы рыжие и забирает инициативу, языком по языку, жарко, страстно, но без самого важного, чего так до боли хотелось голубоглазой, и где-то в ее груди еще одна новая трещинка. могла бы притвориться хоть раз, но не хочет делать еще больнее. пальцы неспешно внутрь погружаются, отвлекая от поцелуя-перепалки, чуть сгибаются плавно, давя на гладкие стенки, и Райдос несдержанно стонет чуть более открыто, чем обычно себе позволяет, этим вызывая немного колкую усмешку на зацелованных губах; начинает двигать ими, то проникая до самых костяшек, то вынимая почти полностью, плавно и размеренно, это хорошо, но совсем недостаточно, это заставляет заерзать на месте и начать качать бедрами, чтобы на пальцы самой насаживаться, а губы снова у губ, но не целуют, ловят дыхание друг друга. Вика чуть приподнимается, чтобы снять с себя нижнее, оно лишнее, и тут же снова на лопатки, снова под жаркие поцелуи, что расцветают ожогами теперь на груди часто вздымающейся, а пальцы движутся внутри увереннее, почти не движет запястьем, двигает ими внутри, сгибая-раздвигая, то и дело стимулируя чувствительные стенки внутри, делает это так, как нужно, потрясающе правильно, ведь выучила чужое тело наизусть, как все свои молитвы. только жаль, что ни одна из молитв чужое сердце никак не разожжет. Вика стонет, уже даже не пытаясь себя сдержать, соседи, наверное, в который раз проклянут, они ненавидят, когда ведьма здесь, и они в этот раз либо тихо, либо пиздец, потому что все еще никто не колотится в стену и не грозится вызвать ментов из-за шума посреди ночи; тихие, влажные звуки проникновения, звуки поцелуев снова жадных и мокрых, стоны сладкие, как ацетат свинца, травят изнутри, и Романова их с губ чужих сцеловывает, ловит своими губами, словно бы пьет, как отравленное вино; все резче запястьем, пальцами внутри нее, доводя до предела, но нарочно замедляясь, стоит лишь почувствовать, как она близка, как начинают сокращаться мышцы внутри, обволакивая пальцы; да, издевается над телом, прямо как Вика над ее душой. можно с телом хоть что делать, это неважно, если душа сгорела. и осыпать, осыпать, осыпать поцелуями, пока она беззащитна и так потеряна в пространстве и удовольствии, знать, что не сможет сейчас оскалиться в ответ на нежность, которой так много внутри рыжей бестии скопилось для этой ведьмы, только ей все это не нужно и от этого больно, нужно только тело, и ничего кроме. Райдос всхлипывает пошло, бедра сводит рефлекторно прежде, чем кончает, только ладонь чужую это не останавливает, Марьяна двигает пальцами, упиваясь гиперчувствительностью и дрожью в длинных ногах, и губами к губам в попытке собой кислород заменить, сама целует жадно и остервенело почти, пока еще можно, пока жар этот не схлынул и снова не загорелось в карих глазах безразличие; дыхание сбитое, тяжелое, сорванное, Вика пальцами по чужой щеке, наконец, от себя отстраняя, только рыжая своим лбом к чужому, пальцами в плечо, чтобы попытаться удержать, но знает, знает ведь, что не сможет. в комнате тихо. больше ни стонов, ни сбитого дыхания, ни голосов даже: им говорить больше не о чем, ведь слышат друг от друга не то, что хотели бы, и так, в молчании, проще; кровать тихо скрипит, когда Виктория с нее поднимается, вещи свои разбросанные с пола собирает, обнаженная, только шаманка старается на нее не смотреть, ведь все равно ничего не увидит за пеленой выступивших на ясных глазах слез, и все, как теперь в порядке вещей: Райдос поспешно одевается, прикрывая свою наготу черной, как деготь одеждой, и лишь напоследок, перед тем, как покинуть постель, спальню, квартиру, на пороге замирает, глядя на нее, на любовницу, все еще обнаженную, на то, как растрепаны ее волосы и как сияют в свете ночника глаза совсем не от счастья. а затем, промолчав, уйти, лишь бы не услышать ничего, что снова потревожит душу, ведь знает, как сильно Марьяна любит ее. а Вика ее просто хочет.