Одинокие смертники

      На Гриммо тихо. Кошмарно и непривычно, в корне неправильно и настораживающе. Тишина — первый признак бури и предвестница беды. Гарри это уяснил довольно быстро. И сейчас он готов молить всех, кому только может помолиться, чтобы эта тишина прервалась. Чтобы хоть где-то скрипнула дверь или ступенька, чтобы засвистел ветер, зажужжала очередная магическая тварь в шторах или упала книга в библиотеке. Лишь бы дом вернул свою обыкновенность. Гарри будет рад даже ворчанию Кикимера за стеной, даже воплям недовольных портретов, чему угодно, кроме своего сбитого дыхания и дрожащему морганию ресниц.       Ночной кошмар сжимает тонкие мерзкие пальцы на шее, не отпускает, не напоминает громким выдохом за спиной, а лишь томительно ждёт и слушает. Слушать на Гриммо нечего. Ни скрипа, ни шороха — ничего. В комнате пахнет липким страхом и затхлостью. Гарри морщится и вскакивает с кровати с глухим стуком. Он нарочно громко шарит рукой по тумбе в поисках очков, нарочно громко выдыхает облегчённо, когда касается пальцами гладкого стекла, нарочно наступает на скрипящую половицу возле подоконника. Лишь бы убедиться, что дом в порядке.       Шрам колет почти нестерпимо. Пророк непрерывно и чуть не панически кричит, что Тот-Кого-Нельзя-Называть жив. Теперь официально, Гарри даже позволяет себе усмехаться всякий раз: целый год всем плевать хотелось на этот кошмар. И от этого с каждыми днём всё сложнее. Гарри искренне полагал, что признание правды Министерством облегчит ношу, но снова ошибся: официальное заявление ударило по плечами и прибило к земле. Волан-де-Морт жив даже по мнению министра. Война начинается вновь. Гарри не знаком с войной, его коснулись лишь необъятные последствия прошлой и косвенное начало новой. Придётся познакомиться. Придётся стать её центром и последним словом: пророчество обрекает на смерть одного из двух случаем и удачей.       Гарри должна волновать война, но та лишь маячит на подсознании не затухающей тревогой, бежит красной строкой где-то за спиной, нагнетает лишь серым небом — совершенно непривычным для лета — и ухмыляется леденяще по утрам. Но не волнует так, как могла бы.       С битвы в Отделе Тайн прошли дни или уже целые недели — Гарри не ведёт счёт. Но, кажется, задыхается от воспоминаний каждую чёртову секунду. Глупое предвкушение развеялось ещё до первого выкрика заклятия, мандраж — стоило только вернуться в Хогвартс, почва ушла из-под ног, когда в плечо Сириуса угодило заклятие Беллатрисы. Гарри всё ещё не чувствует, что может ровно стоять: от одной только мысли, что могло бы быть, если Беллатриса попала в грудную клетку, воздух выбивается из лёгких. Красочная сцена не выходит из головы и приходит в ночные кошмары новыми образами, меняется, обрастает новыми метаморфозами, лжëт истине и извращается с каждой новой минутой. Гарри снится смерть и Сириус, мертвец в зелёном свете непростительного заклятия и упавшее бесформенное тело.       Невыносимо.       Нет, Сириус бы не умер, точно не умер, он бы не исчез так просто. Гарри уверен. Сириус бы всё равно заливисто засмеялся после, залаял бы радостным псом и продолжил подначивать Беллатрису целый и невредимый. Не погиб бы, нет, нет, нет, от такого не погибают. Но в мыслях пульсирует лишь одно «если бы». Если бы Беллатриса не промахнулась на жалкие полвзмаха, если бы Пожирателей было больше, если бы Сириуса ранили сильнее, если бы Люпина не оказалось рядом, если бы красный луч оказался зелёным. Если бы Сириус…       Он не должен был покидать штаб-квартиру и бросаться в бой. Не должен был рисковать. Подвергать жизнь такой опасности и идти в самые лапы Министерства. Только не Сириус, только не последний член семьи. Там, в Отделе Тайн, его могло поджидать что-то страшнее рассечëнного лба и ранения лёгким заклятием. Смерть от руки врага или поцелуй дементора — что-то, что не прошло бы за двое суток. Гарри трясёт от осознания, по какому тонкому льду все ходили в тот вечер. Треск был близок до недопустимого, любой, кто бросился в Отдел Тайн, мог провалиться под лёд и кануть в небытие.       Они могли погибнуть. Каждый. Гарри не вынес бы смерти, не вынес бы вины, если бы потери составили больше нескольких сотрясений и потрясений. И точно не вынес бы вида пустых глаз Сириуса.       — Не спишь?       Чужой хриплый голос заставляет вздрогнуть. Гарри разворачивается на пятках к двери и бездумно хватается за волшебную палочку, вглядывается в тëмную пустоту. Проходит секунда. Осознание, что опасности нет, ведь дом защищён со всех сторон и изнутри, приходит медленно и непонятливо. Гарри облегчённо выдыхает и делает несколько шагов назад.       — Реакции твоей только завидовать, — лёгкая усмешка. В комнате загорается свет: тусклая настольная лампа ещё способна не мигать каждую секунду и исправно работать. Свет достаёт из тьмы знакомый силуэт в дверном проёме, стены, сплошь обвешенные колдографиями и пыль на полу. — Всё в порядке?       Глаза Сириуса беспокойно сверкают на свету. Гарри напрягается, лишь бы не вздрогнуть и не выдать секундного страха. С битвы в Министерстве они толком не говорили, жили на Гриммо молчаливыми соседями и не более. Лишь в самый первый вечер стиснули друг друга в объятиях, таких крепких, что, казалось, рёбра вот-вот должны были треснуть. Сириус с тоской оглядывал почти зажившие неглубокие царапины на шее Гарри, пока тот лишь беспокойно бросал короткие взгляды на чужую рассечённую бровь и левую руку, никак не проходящую после заклинания Беллатрисы. Но никаких вопросов и ответов, лишь редкое «доброе утро» и «завтра собрание Ордена». Гарри боялся взорваться злостью и тревогой. Сириус скрывал дрожь в руках. Чёртова война, чëртов Отдел Тайн, чёртов Волан-де-Морт.       Сириус со вздохом в несколько шагов пересекает комнату и падает на кровать. Та жалостливо скрипит и ворчит, словно норовит провалиться под весом. Гарри смотрит на Сириуса из угла и внимательно следит, как тот потирает плечо и морщится.       — Не проходит? — Гарри игнорирует вопрос, всё ли в порядке, потому что ничего не в порядке. Не в порядке с возвращения Волан-де-Морта. Не в порядке с выкрика: «Браво, Джеймс!»       — Белла не щадит, — усмехается Сириус и отдергивает руку от плеча, будто пытаясь показать, что ничего уже давно даже не ноет, — нормально всë.       Они замолкают. Слов в грудной клетке не находится: там лишь бьётся страх напополам со злостью и стыдом. Гарри знает, о чём дальше пойдет разговор, и точно знает, что не хочет его говорить. Да, он ошибся, пошёл на поводу у паники и ужаса от одной только мысли, что останется один. Да, он ошибся, повёл за собою друзей и подверг небывалому риску. Да, он ошибся, и из-за него пострадали люди. Слава Мерлину, что никто не погиб, что всё обошлось несколькими днями, проведёнными в больничном крыле и ночными кошмарами. Но из-за него пострадал Сириус. И почему-то это осознание бьёт в самое солнечное сплетение и выворачивает тело такой болью, что никакой Круциатус не сравнится.       Он не выносит, когда кто-то рискует собой ради его бесполезного тела.       — Гарри, — зовёт Сириус, хлопает ладонью по кровати и широко тепло улыбается, когда Гарри падает рядом. Почти охотно. Словно давно этого ждал, хоть, наверное, и правда ждал, — послушай, я не хочу быть докучным взрослым и читать тебе нотации, — Сириус чуть не закатывает глаза, словно его кто-то послал провести лекцию, презрительно бросая конец фразы, — всё равно толка не будет, — «мне-то не знать» повисает в воздухе, и Гарри разрешает себе натянуто улыбнуться на весёлый взгляд Сириуса. — Но, прошу, не рискуй своей жизнью так просто, — его глаза вмиг темнеют, обретают тошнотворную и пугающую серьёзность. Сириусу не идёт быть серьёзным. Он сжимает чужое плечо после озлобленного выдоха: Гарри не желает слушать. — Ты мог погибнуть, Гарри. Погибнуть из-за геройства и необдуманных рисков.       Он знает.       — Ты тоже, — Гарри сжимает кулаки и поднимает взгляд на замеревшего крестного, — ты тоже мог погибнуть, Сириус. Лестрейндж могла использовать что-то посильнее, или тебя могли просто поймать в Министерстве и отдать дементорам! — страх выплёскивается наружу. Он не в силах сдерживать беспокойство и распирающую злость. Мысли сбиваются, желают вырваться наружу, готовятся к нескончаемому потоку, но Гарри успевает только набрать побольше воздуха.       — Подожди, — Сириус громко выдыхает, перебивая. Гарри прикрывает глаза: борьба с Волан-де-Мортом куда проще начавшегося разговора, — я переживаю за тебя. А ты рискуешь без повода.       Ошибка. Ошибка, дающая Гарри зелёный свет: он с силой ударяет кулаком по своему колену и выдыхает злость. Он не знает, чего сейчас в нём больше. Раздражение кипит в венах, стыд бьётся в грудной клетке, — Гарри не свойственен стыд, черт возьми, — бесконечная и нескончаемая любовь к крёстному туманит разум.       — По-твоему то, что тебе грозила опасность, не является поводом?! — наконец, шепчет Гарри, и вздрагивает от вновь всплывшего видения. Оно никак не желает выйти из головы. Угрожающий хриплый голос разрезает на миг наступившую тишину:       — Нет, не является, — Гарри точно не хватает воздуха после такой резкой реплики, — если что, помог бы Орден, а нет — не велика потеря, я и так уже смертник, — Гарри морщится от ужасного слова. «Смертник». Он тоже смертник ещё с самого рождения. — Гарри, это не стоит твоих рисков.       — Твоих рисков тоже, Сириус! — тон повышается, чуть не доходит до срывающегося хрипа. Гарри не в силах произнести следующих слов столь же громко и уверенно, он боится напророчить, боится, что может оказаться правым, боится показываться слабым в глазах любимого крёстного и великого Сириуса. Он еле справляется с дрожью. — Ты мог умереть из-за меня.       Гарри видит, как Сириус вдруг замирает: его рука, секунду назад норовящая схватить чужую ладонь, вновь обессиленно падает на плечо и сжимает его до очередного сдержанного выдоха. Он смотрит внимательно и осторожно, с истинным испугом в глазах — чертовски пугающе, ему не идёт страх, — хмурится первые мгновения почти не понимающе.       — Я не хочу становиться причиной твоей смерти, — выдавливает Гарри и сдаётся. Он опускает взгляд с Сириуса на пыльный пол, с облегчением осознавая, что дышать становится чуть проще.       Тишина давит, замирает в ожидании, томительно сидит и слушает. Но слушать на Гриммо нечего. Только лишь сбитое дыхание Сириуса и оглушающие удары сердца Гарри по рёбрам. Слишком близкий разговор, слишком нежный, слишком неправильный. Откровенный. До невозможности и кусающего за язык сожаления, неужели нельзя было промолчать, а не раскрывать свой главный страх и переживания. Но у Гарри не осталось никого, кроме крёстного, потому что отчего-то люди кругом погибают. Погибают из-за него, чёрт возьми.       — Знаешь, я потерял в ту ночь всё, — спустя минуту тяжёлого молчания говорит Сириус, и Гарри вновь вздрагивает, но уже от тихой и аккуратной интонации, нежели от слов. Они не говорили об этом ни разу: Хэллоуин восемьдесят первого года впивается иголками под кожу. — Всё, — зачем-то повторяет он, и Гарри резко поднимает голову. Чужие глаза блестят в тусклом свете. — Потерял по вине Волан-де-Морта и идиотского случая. И ты тоже. Джеймс и Лили погибли не из-за тебя. Седрик погиб не из-за тебя. На твоих руках нет чужой крови, Гарри.       — Если бы…       — Нет, Гарри, — отрезает Сириус, прекрасно зная, что может услышать дальше. Плечо больно впивается в чужую ладонь и подрагивает, медленно не выдерживая столь больного напора, — без «если». Так собран мир, и не ты его собираешь, слышишь? Если я вдруг погибну, спасая тебя, то это будет самая лучшая смерть. Мародёры мечтали погибнуть в бою.       Сириус добавляет это с тихой усмешкой, но ему отнюдь не смешно. Ни капли. Гарри эти слова пронзают насквозь, слёзы предательски подступают к горлу. Паника.       — Они не мечтали умереть, — только и может просипеть Гарри, роняя лицо в ладони, и сдерживая стон боли и сожаления. Нет, нет, нет, только не смерть, только не очередная смерть и разговоры о ней. Никто не хотел погибать, никто, чёрт, что за бредовый разговор!       — Первая Магическая война не знала жалости и мечт, — хмыкает Сириус, наконец, убирая руку с ноющего плеча Гарри. Секундное облегчение. — Вторая тоже не знает, — Гарри уже жалеет, что больше никто не пытается сломать ему кости: боль отрезвляла. — Если будет нужно, то я погибну. По своей воле и своей вине, по вине убийцы, как бы там не сложилось. Как и все остальные.       Нет, чёрт возьми, хватит.       — Не говори о своей смерти так беззаботно, — злостно просит Гарри и сжимает челюсти. Он не выносит таких разговоров, это хуже любого молчания, хуже любой боли, — пожалуйста.       Он слишком хорошо знаком с этим, чтобы выслушивать и дышать спокойно. Он знает смерть заочно, он наслышан так хорошо, что уже чувствует её ледяное дыхание и точно знает все повадки.       — Я не преследую цель поскорее встретиться с Сохатым, веришь, нет? — Сириус мотает головой, словно отгоняя от себя и Гарри дурные мысли. — Но я сделаю всё, чтобы твоя встреча с ним произошла как можно позже, — взгляд Сириуса темнеет, — куда уж темнее? — наливается ледяной решительностью и серьёзностью. Кошмарно. — Я не собираюсь терять ещё и тебя. У меня и так почти никого не осталось.       Одиночество пропитывает стены. Тоска стучит тишиной в висках. Гарри мечтает, чтобы Сириус вновь до едкой боли сжал его плечо, дотронулся, доказал, что они оба живы. Что сейчас они могут дышать и смотреть в глаза друг друга. Нет, им стоило поговорить раньше, однозначно стоило.       — У меня тоже, — Гарри потирает виски и убирает ладони от лица. По щеке пробегает стыдливая и не скрытая слеза. — Не… — слова застревает в горле комом стыда и рыданий, — не умирай, пожалуйста.       Он не выдерживает.       Гарри неуклюже подаётся вперёд и обхватывает Сириуса руками. Тот лишь изумлённо и рвано вздыхает, прижимает крестника к себе, поглаживает по дёргающимся лопаткам. Объятия у Сириуса тёплые и необъятные, близкие и искренние. Гарри словно накрывает огромной волной и прибивает к кровати и чужим рукам. Пальцы Сириуса пробираются в волосы, к затылку, едва касаются и успокаивают. Гарри улавливает их дрожь и жмуриться от боли в грудной клетке. Это слишком сложно и невыносимо, они не должны были сталкиваться с этим, видит Мерлин, не должны. Гарри подползает ближе и кладёт голову на чужое плечо, твёрдое и уютное, в мягком свитере от Миссис Уизли.       Слёзы не останавливаются. Гарри не помнит, когда разрешал себе плакать в последний раз, но сейчас его никто не спрашивал. Тихий всхлип заставляет вновь зажмуриться: он должен уже прийти в себя, достаточно. Но Сириус молчит и не осуждает, даже не вздыхает горько, как умеет. Нет. Сириус склоняет голову, чуть не касается чужой шеи. Его ровное дыхание обдаёт кожу кипятком. Они сидят так минуту, две, пять — Гарри не знает. Он знает лишь, что рядом с Сириусом тепло и спокойно, что тот абсолютно точно живой и настоящий, и что его сердце стучит в такт сердца Гарри.       — Я люблю тебя, — шепчет Сириус и сжимает в ещё более крепких объятиях. — И так просто одного не оставлю, обещаю.       Гарри хватается за рукава чужого свитера, как за последнее спасение, прижимается к медленно вздымающейся груди и шепчет неразборчиво:       — Я тоже люблю тебя.       Но Сириус всё разбирает и в последний раз проводит ладонью по чужой спине.       — Будем жить: и ты, и я. Видишь, а говорили, что война это сложно, — хохочет Сириус в своей собачьей манере, чуть не лает, заставляя Гарри натянуто улыбнуться. Они победят в войне, пусть даже смертниками, но победят.       Дом на Гриммо вновь оживает звуками. Он оживает смехом.