Грязное дело

      Наступил канун Рождества. С первого декабря — Дня рождения Людвига — и поныне обе команды радовали пёстро украшенными и заснеженными картами. Коробки с лентами тут и там ждали адресатов, звенели бубенцы на шапках, полумёртвые бойцы угощались тортиками и почти не воевали, не лили кровь на сугробы.       Дипломаты на Захвате флага лежали бесхозные — это если двух наёмников КРС, конкретных и отнюдь не хрупких, не подпускать к интелу синих... Наёмники бодро кидались в пляс в любой вентиляции и канализации, обсуждали планы на каникулы и на декорации баз, наперебой приглашали на ужин-разминку.       Тавиш был прав: после неудачного соития Людвиг отъелся и забыл нелетальное оскорбление — но к нему, подрывнику, не торопился с бесплатными услугами. Он присмирел и, как ему самому казалось, с ним теперь можно иметь дело. Жил как порядочный человек, не краснел, когда пациент из RED хвастливо игрался мускулатурой, некстати не домогался никого в мыслях и тем более наяву.       В последнее время, сколько ни взаимодействовал со Шпионом, снайпером КРС, кем-нибудь из молодёжи, вживую не напарывался на эротику и порнографию. Его фантазия сама справлялась, дразнила до истерических смешков в медкабинете по ночам. И кто, как не Тавиш, вновь издевался над ним, нападал без лишних предисловий и прозвищ, ездил взад-вперёд плавно или резко, глубоко или дробно, сам раздевал Людвига и с ворчанием ломал ногти о пуговицы — или брал его как есть, приспустив штаны. Лесная ночь приотворила двери к новым горизонтам, и возраст понукал немца экспериментировать, пока по его суставам ещё нельзя предсказать погоду.              Фрости, Захват флага. Красные и синие зачастили выбирать его из трёх карт, развращали так буйное и пугливое воображение медика, и медик не возражал. Тавиш перестал хитро щуриться на него, похитив своё — стыдился той же ночи на поляне, что ли.       В его кудрявой голове не проскочило пошлостей, когда союзник в мешковатом Зимнем тепле поманил его в здание СИН, заснеженное от порога. Переступили провода, завернули за угол, прошли двери с кодовым замком, щитки, коробки, лавочки, шкафчики, наследили на пятнистых бетонных полах — и Людвиг от нервов заблудился. Насильно обернул беспокойство в прилипчивую нежность, обернулся, чмокнул Тавиша в заветренные пухлые губы.       — Что ты, зачем… — опешил и он, скользнул глазом по двум его, за запаренными очками. Прочитал на испуганном лице тайную и неодолимую истому. "Ну?" — Людвиг теребил его загривок. — Чего хочешь?       — Спустимся в интел? — дыхание перехватило. Медику сложно говорить с объектом обожания на языке, вновь забытом в одночасье.       — Да зачем?       Медик с кроткой надеждой уже забирался под его шапку и чесал затылок, запутывал волосы. Они одного роста, мелькнуло в мозгу Тавиша, подойдёт и шестьдесят девять... Безусловно, он понимал, к чему склоняет союзник, но отгадать вслух выше его сил даже наедине. Кару за пьяные совращения он тоже прекрасно помнил.       — Я... я всё сделаю, только...       "Не надо мне ничё делать", — чуть не перебил его Тавиш из вежливости; идиотом бы остался. Потащил Людвига назад, провёл по узкому коридору, мимо плакатов и тяп-ляп прибитых досок — встали у настенной лестницы на загромождённую антресоль. Медик отбежал, заворковал, что не хочет тут.       — Внизу сквозное место.       — Продует? А мы... в одежде, раздеваться не станем...       — Нас увидят со всех частей света! — зашипел подрывник.       — Нет, они в конге. До вечера, — настаивал он. — Что им здесь понадобится?       — Инженеры постройки свои запрут.       — Нет, оба на улице. Я спросил, они не передвинутся к нам.       "Вот ты и сдал нас, мой хороший", — Тавиш насупился, крикнул:       — Уволят-то не тя, а меня! — и шевельнул губами: — Дуралей.       — Я возьму ответственность, всю... — зашелестел Людвиг, подумав, потоптавшись с ним у верхнего незапертого входа на базу. Тавиш погладил его перчатку, увлёк, запустил руку под ранец... Обласкал шею словами: "Но я-то чё, я не отказался бы. Только вот где?"       — На столе, внизу... — у Людвига подломились ноги.       — А на крыше те как?       — Нет, мы упадём.       — А, я уж подумал, ты застеснялся. Весь страх потерял, да, птенчик? — Он почти укусил за ухо, сбил левую дужку.       — Пожалуй, — его доедала нежность. — Давай спустимся...              Этот волшебный и трепетный момент, когда Тавиш снимает шапку, а Людвиг — очки, и затем встречаются взглядами...       — Резинка-то есть, чудик?       — Есть, — Людвиг вынул из кармана штанов, рассыпал зёрна. — Не снимать!       — Яволюшки. Уяснил... Но я бы полюбовался, как сперма потечёт по твоим ногам.       — Нельзя!       — Да знаю я. Эх!.. С чего начнём? — и до того, как Людвиг сообразил ответ, вставил: — Я ни о чём не говорю, но я только-только всё выбрил.       Немец живо и радостно стянул с его плеч бронежилет, чтобы нижняя пластина не стучала по лбу и не месила хохолок.       Два телефона на полу, оконные панорамы на два пустых офиса с меловыми досками, ЭВМ с картами и радарами — забирай кофе из автомата, разворачивай стул и садись, наблюдай, как скрестятся шпаги после сочной прелюдии.       — А-а-а, док!..       — Тавиш?       С недавних пор он приучился старательно цедить "в" в его имени, и это приметили все, кроме Тавиша.       "Старайся, старайся", — и он заходил за рамки столь чтимого здравого рассудка, хотя уже давно качался от пьянства. Черепашьим шагом добирался до стола и неаккуратно загонял другу по самые гланды до кашля и солёных ручьёв. Не доставал и не пил скрампе из уважения к занятому Людвигу, который от него отмахнулся с набитым ртом. Уже не задавался вопросом, что медик в нём нашёл притягательного, и хищно принимал все самоедские подарки. В том числе на Рождество. И Людвиг жевал его член, обтянутый гондоном, без всякой милости, пускал слюни, растирал их голыми ладонями для большей чувствительности, смотрел поверх очков на лицо Тавиша, его приоткрытый рот с белоснежными ровными зубами, широкие ноздри и кадык, неестественно длинный подбородок... Наверху бочки, ящики — и, мать их, грузовики. Обвалятся в один злосчастный миг на него и Тавиша, запечатлеют их безобразие на веки вечные в памяти тех, кто будет соединять их по кусочкам.       — Так-так-так, всё... Так, хватит, я говорю! — и поставил на ноги, прижался к нему плотнее некуда. — Ты слишком хорошо мне делаешь. Ещё хоть минутка...       — Ясно.       — Кончу и всё, приехали. Всё отлично, молодец, только не соси головку так долго в следующий раз, ладно? — Людвига разложили рядом с дипломатом, распаковали из халата, небрежно принялись за шинель и свитер. — Подними руки!.. А дашь соски потеребить? Да не ори ты, я ничё не начал!..       Людвиг посмеивался над его бормотанием и загораживался по привычке, Тавиш убирал руки, а Людвиг опять раскладывал их на груди.       — Тут в чём беда-то главная, — продолжал Тавиш. — Ты знаешь, чего я хочу. Оч быстро получится, ты понимашь? — "Да". — Нам такое не надо, мы тут для больших непотребств... Ух, блин, завернулся-то как, подарочек мой... А ты ведь готовился, да? — Осведомился, не зная толком, что стоит за этим понятием.       — Посмотри. — Людвиг дождался, когда туповатый союзник оголит его задницу и встретится с тем же украшением.       — Чё, опять?.. Заранее всё продумал? — проговорил он, а его неуклюжая рука выкрутила пробку под неразборчивые вздохи Людвига. — Весь сценарий? — "Почти..." — Оп-па. Ну что... — Он заткнулся, видимо, оборачивался на возможных свидетелей. — Ничё не ел?       — Не так долго. Не трое суток, одни.       — Всё равно запытал. Всё ради меня, чёрного остолопа, — он крепко взялся за ягодицы, помял немного и отнял руку, чтобы направить член.— Приотвори-ка дверь, дай мне войти. Тук-тук, я в гости... Док, не смейся! Знашь, я сто лет обдумывал тот раз...       — Два месяца!       — Не мешай, птенчик. — Он наводил прицел, как в тот раз, невыносимо долго и усыпительно. — Мне такие горячие сцены в башку приходили всё это время... Давай попробуем?       — Я с удовольствием.       — Не кричи, Христом Богом прошу… А чё, а вазелин твой?       — Плюнешь ещё раз.       Поиграть в полную спонтанность не вышло, как и убедить Тавиша в том, что Людвиг чистился и вооружался затычками для себя, для морального разгула и на самом деле не ожидал, что непристойный замысел свершится. Всё-таки надлежит беречь тайну, верещать не от восторга, а словно от боли, не упиваться мукой, а изнемогать от неё — лишь для негаданных свидетелей.       Он разулся по убедительной просьбе, и Тавиш будто не приметил запаха его носков, едва-едва не дырявых от непрерывной беготни от пуль. Его ноги забросили себе на плечи, сложили так Людвига вдвое и засунули кол глубже. Ладони, обожжённые динамитом, стискивали и разминали белые плечи, ягодицы, плоский живот. Тавиш переворачивал Людвига как мешок и равномерно жарил с двух сторон. Руки уставали держать тазовые кости, глаз — лицезреть отнюдь не симпатичную и ну очень заводившую гримасу.       Обнажённые ключицы и грудь тёрлись о стол, перед близоруким Людвигом лежали две папки и сверкал на холодном свету синий чемодан с торчащими бумажками. Что же там написано...       — Ты не боись, — пыхтел Тавиш, явно сбавляя обороты от возбуждения. — Ори на здоровье. О чих-пыхах никто не угадает за стенкой.       — Никак не надо, — выдохнул Людвиг.       — Тя по-любому как будто режут. Семеро. И по причинному месту. — Он отрывисто договорил, ухватил за его и выплеснул из медика короткий визг. — Расслабься там когда-нить.       Какое расслабиться, кипел про себя Людвиг; неудобно. Тавиш нагибался для поцелуя, для упора на его податливый корпус, оплетения языком его шеи и торчащих сосков, и не приходилось более ни о чём желать. Медик на пике удовлетворения, сколько бы ни тосковал накануне без ужина и завтрака. Его насквозь пронизывали удары ниже пояса и туда-сюда раскачивали стол вместе с ним.       Людвиг рассчитал, что за ними могут подглядеть — но не так внезапно это обнаружить!       И кого?.. Людвиг прищурился, твёрдо укрепился на руках, уставился на проход под табличкой "Exit". Не смог рассмотреть, но предположил и оттого ещё сильнее испугался жалкого положения относительно Тавиша, ненасытного мартовского кота. Красный однородный костюм — и белый халат с красными лапами... Медик RED, кажется, в ярости. Заслоняет чёрную голову напарника своей перчаткой и не торопится увести его, стоит как вкопанный. Чем дольше стоит, сверкающий призрак в фуражке, тем хуже Людвигу во всех отношениях.       — Ай!.. Чё там?       Людвиг что-то промямлил. Подрывник не смог даже повернуть его к себе, подёргался вперёд и назад: ни в какую — и медик запищал отчаяннее. Скользкие и потные мускулы со скрипом ездили по дереву, и кожа чуть не слезала. Людвиг поборол страх и взглянул ещё на проход: пустота. Медика и поджигателя нигде не стало, слава богу.       — Отдай, — взмолился Тавиш.       — Это не так просто…       — Ну, пожалуйста, э-э-э, док. Чё я те сделал? Больно было? — он потискал нижнюю половину Людвига и подобрался под другим углом, не сработало. — Пусти!       — М-м-м.       — Подползи ещё вперёд, давай, я попробую вытащить.       — Не резко.       — Да как получится. Чёрт... — "Можем повернуться?.." — Не, не перекинешь через меня. Если и ногу заест, то вообще красота. Отдавай!       — Нет!       — Погостили, и хватит. Или расплескаю!       — Ах ты ш-ш-ш...!       — Не-не, я не снял, угомонись. Шучу я.       — Ш-ш-шельма, — и друг одёрнул его: "Кончай ржать, мне тут, вообще-то, больно! Защемил, понимашь, и ржёт. У них ножа не было?" — Не смей!       Синие и красные несинхронно и с перерывами обогнули в конге Фрости несколько раз, сменили танец на казачок. К весёлой неутомимой цепочке не присоединились душевно раненая двоица из RED и страдальцы из BLU, что прикопали в сугробе орудия преступления по подобию клада для скучающих команд, которые прибудут сюда после них. Не единственные они наёмники в Манн Ко, надо думать.       Тавиш наливался сидром и ворчал: "У меня все слюни пересохли тя смазывать".       — Извини. И представь меня между твоих ног, и достаёт ли слюны.       — М-м-м, сказка, конечно. Настоящая магия, а не рот. Зимой и летом ты ублажаешь одинаково чудно.       — Спасибо, — зарделся Людвиг, согласился на глоток скрампе. — Где те двое?       — Кто? — "Я не разглядел". — Эх, учёный. Кому мы оба дались на этой земле, кому мы интересны. Ну подумаешь, мужики, негр и немец, у чемодана потра...       — Угу.       — Не грусти, вот, закуси снегом. Чистый.       — Спасибо, не надо, — и засмеялся от его щекотки под шинелью. Вскрикнул вдруг, спрыгнул с бочки, шатко-валко нырнул на базу СИН за оставленным ранцем.