Могила, потеряшка и белая шапка.

      У него нет причины оскорблять мертвых, да и не принято это в православии, смеяться над мертвыми и над теми, кто по ним скорбит. По этой причине его лицо сейчас выражало только пустоту. Мужчина перекрестился, немного наклоняя голову вперед, а позже выпрямился и застыл. Человек, сидевший за могильной плитой, наконец на него взглянул.       — Ты ведь его не знаешь.       — Он свободен от греха, да и если его уважает мой соперник, то и я могу его уважать. Дазай, ты не будешь приходить на могилу первого попавшегося человека, а этот человек...       Шатен снова отвернулся от говорящего. Ему явно не интересен этот разговор сейчас.       — Ты ведь потерялся, я прав, Фёдор?       — С чего ты взял?       Они были абсолютно спокойны, оба знали, что скажет собеседник, к чему разговор придет, и чем закончится вечер, но зачем-то продолжали это говорить, словно актеры на сцене. Театр одного зрителя, только зритель мёртв.       — Я видел, как ты немного замешкался где-то там на улице, а потом заметил меня, немного понаблюдал, снова понял, что кроме меня ты никого не знаешь и найти дорогу не можешь, и решил подойти. Твои шаги слишком тяжелые, их легко услышать.       — Спасибо, буду знать.       Пустой разговор, два пустых человека, только могила между ними не пуста. Они могли продолжить и начать перебрасываться глупыми фразами, не имеющими смысла, обычно так и происходит, но сейчас как-то не хотелось. Не в присутствии мёртвых. Это оскорбляет их смерть. Слова в целом нарушают их покой, дышать в таких местах особенно тяжело, наверное, как раз по этой причине, мертвые не любят, когда живые внезапно врываются в их покой. Фёдор уже давно не посещал кладбища, не было смысла, но эту нагнетающую атмосферу хорошо помнил и знал. Особенно сильно она давила, когда начинаешь задумываться о том, что думают люди стоя возле этих могил, каковы были из мысли, когда они только узнавали о кончине? Он сам перестал задумываться об этом, когда не осталось никого близкого и когда одиночество полностью поглотило его, оставив глухое "смерть лишь освобождение от греха существования в этом грязном мире, освобождение от жизни" в ушах, что каждый раз оправдывало все поступки и все смерти вокруг. Дазай был явно не таким, он был мафиози и ему наверняка было плевать на то, убьет он кого-то, или этот человек останется в живых. Его интересовала только жизнь за мгновение до смерти, стремление понять в чем же это бесконечное желание жить у тех, кто заставляет мир вертеться? Стоя в стороне от всех японец молча наблюдал за всеми, изредка направляя кого-то куда-то, дабы все сложилось в конце-концов с наименьшими жертвами. Только этот человек, что должен лежать в могиле, явно вызвал у него какую-то мысль, какое-то стремление, что переломило и осталось ощущением пробитой чем-то тяжелым груди. Это что-то ломало ребра, давило на легкие, мешая дышать, вызывало дикую боль, что он ненавидел, но сделать что-то не было возможно.       — Что ж... Давай тогда провожу тебя до вокзала, коварная потеряшка.       Он смотрел на русского с улыбкой на губах, но взгляд по прежнему был пуст. Его голос явно смеялся над ситуацией, но сам по себе он был пуст и отстранен от всего происходящего. Просто встал, чуть отряхнул подол плаща и сделал два шага навстречу пряча обе руки куда-то в карманы.       — Буду благодарен. Кстати, ты ведь...       — Возвращаю, я знал, что ты потеряешься, видел как ты случайно её забыл в каком-то кафе, пока я шёл сюда.       Дазай протянул ему что-то белое, мягкое и пушисте - шапку-ушанку, в которой Достоевский постоянно ходит мучаясь от холодного ветра, приходящего со стороны океана. В Петербурге было холоднее, но там когда-то было что-то, что согревало хотя бы изнутри, сейчас ничего нет. Так, стоящий вдали от всех, но почему-то сам себе внушивший, что он выше других и его одиночество обусловлено вовсе не гениальным умом, а тем, что Фёдор просто к себе никого не подпускает, оказывая одолжение иногда обращаясь к кому-то, стоял не желая поднять руку и забрать головной убор. Однако в этот раз одолжение скорее делал Осаму.       — В этот раз даже не пошутишь?       Шатен нахмурился, став серьёзнее, он понимал, что это скорее риторический вопрос, но всё же решил ответить, дабы подтвердить чужие мысли.       — Стоит уважать чужую смерть и не шутить возле мертвых. Ты ведь и сам так подумал, пересекая порог кладбища.       Парень начал уходить в сторону выхода, Фёдор молча последовал за ним, слабо кивая, как бы подтверждая, чужие слова.       До вокзала дошли молча, Дазай, возможно, хотел иногда что-то сказать, но зачем? Всё равно ответа либо не будет, либо он будет ужасно предсказуем, настолько, что хотелось подтвердить чужую догадку сказав вслух. Разговорным японским хотя бы овладел нормально, уже что-то. Шатен показал в сторону указателя, на котором что-то было написано.       — Смотри, вот эти иероглифы говорят о том, что в той стороне вокзал. Сможешь сам добраться?       Сможет, просто хотелось услышать ещё раз. Услышать что? Нужно подумать... Фразу о том, что он вовсе не потерялся? Что это все было специально подстроено, чтобы просто встретится и снова избавиться от какого-то неприятного чувства? Какого чувства?       — Я не идиот.       Конечно сможет, куда денется, но остался стоять на месте. Почему-то, когда они вдвоём, одиночество куда-то пропадало, да, чувство одиночества. Словно они вставали на одну ступень, Дазай чуть поднимался по лестнице, стараясь хотя бы какое-то время не издеваться над религиозностью соперника, а Достоевский немного спускался, принимая тот факт, что не для всех его взгляд понятен, сам становясь чуть более приземленным к людям.       Уходить по прежнему ни одному из них не хотелось, снова уйти в одиночество никто не хочет.       — До встречи, Фёдор.       — До свидания, Дазай-ёугися и уэ-сама.       — Уэ-сама?       Японец замер, это устаревшее обращение, должно быть, русский довольно долго рылся в книжках, прежде чем увидел это выражение. Тем более, использовал его неправильно, как глупо, но старался же!       — Я просто подумал, что тот человек мог быть тебе кем-то вроде родителя. Мертвые склонны приглядывать за теми, кто им был дорог, так что я решил и с ним попрощаться. Пустота в чужом взгляде сменилась бесконечной усталостью и каплей надежды. Забавная попытка оправдаться, правда, очень интересная. — Ты прав. Одасаку-уэ точно радуется наблюдая за мной. Они ещё какое-то смотрели друг на друга молча, не зная что добавить и чем разбавить эту тишину. На вокзале в дали начал гудеть поезд, Дазай только на секунду повернулся в сторону шума, но вернув взгляд обратно обнаружил, что стоит уже совершенно один. Только в руке осталась белая шапка, которую собеседник так и не удосужился забрать, или специально оставил, украв зеленую брошь... Что ж, потом, видимо, придется как-то объясняться перед коллегами в офисе, каким таким образом он умудрился потерять свою брошь и отчего вдруг он так спокоен. Словно они так и остались на той ступени не оставшись одни снова.