Часть 1
18 ноября 2023 г., 19:35
Старина Фэн был довольно таки удачливым нищим, особенно, если не брать в расчёт пару эпизодов, стоивших ему сломанных костей, но ведь такие вещи случаются время от времени со всеми, разве нет?
А кому ещё повезло так, как ему, когда в самый разгар сезона ледяных, пронизывающих ветров он, задремавший у стены заброшенного храма - возможно, даже, своего собственного,- проснулся, прикрытый тяжёлой, тёплой накидкой? Чёрная с золотом, она хранила густой и солёный запах моря, и согревала не хуже домашнего очага.
Конечно, в те ледяные дни так не повезло больше никому, и, едва отогревшись, он передал тяжёлую тёплую ткань женщине, старавшейся защитить теплом материнских объятий двух крохотных малюток в своих руках от пронизывающих порывов ветра.
А тот день, когда он нашел самый настоящий листок золотой фольги? Это был отличный день - каждому из друзей досталось по большой миске обжигающего супа, в котором была не только вода, репа и немного зелени, а даже курица! Хороший был день. Тоже холодный, но вмиг ставший теплее самого солнечного летнего денька.
И другие дни тоже были совсем не плохи: дети слушали его шутливые рассказы о небожителях и небесной столице, вились вокруг него, то и дело подсовывая ему добытые где-то на улицах крохотные вкусности (ему приходилось каждый раз убеждать их полакомиться самим или отдать кому-то из их маленьких друзей), старшие по большей части добродушно посмеивались над ним, хоть и не с таким недоверием, как раньше, до памятного года низвержения богов.
Жить человеком было не просто, но Ши Циньсюань получал и от этой жизни искреннее удовольствие, стараясь делать то же, что делал всегда - приносить в мир немного радости и всеми силами помогать тем, кто в этом нуждался.
В утро, приблизившее весну ещё на день, он проснулся от взгляда. Ещё до того, как разглядел спросонья человека, так внимательно рассматривающего его в предрассветных сумерках, он узнал глубокое золото этих глаз.
Черты его лица, казалось, совсем не изменились, и в груди от взгляда на холодную, равнодушную красоту, такую знакомую и близкую, и такую чужую и неизвестную, болезненно надламывалось то, что ещё не было сломано.
- Ты пришёл за мной? - разве мог бы он винить Хэ Сюаня за то, что тот изменил своё решение? Раскрытые ладони, лежащие на запылённой ткани одеяний - отказ от малейшего сопротивления, взгляд на серое предрассветное небо - последняя милость самому себе, подставленное под смертельный удар горло - последняя просьба о милосердии.
Жить было совсем не страшно. Не то что умирать.
Демон Чёрных Вод не шелохнулся - смотрел на бывшего Повелителя Ветра так долго, словно ждал, когда его заполошно забившееся в груди сердце успокоится. Только после этого он поднялся на ноги, заслоняя первые проблески восходящего солнца, посмотрел сверху вниз - воплощённый ледяной холод морских глубин, словно древнейшее создание из тех времен, когда не было разницы между демонами и богами, и наклонился к Ши Циньсюаню.
- Эй! - раздался хриплый, ещё сонный вопль откуда-то справа, из-под кучи тряпья, в которую завернулся другой нищий. - Эй, ты куда его потащил? Старина Фэн?
Хэ Сюань досадливо цыкнул, но и не подумал оборачиваться, вставая в центр нарисованной печати сжатия тысячи ли.
Старина Фэн с улыбкой помахал кому-то, кто обеспокоился его судьбой - пускай лучше думают, что история нищего, рассказывавшего сказки о том, что он был богом, закончилась странно, но хорошо.
***
День проходил за днём: тихий, пустой и странный, словно притупленный толщей воды, размытый рябью на бесконечно движущихся волнах. Слуги приходили и уходили: нищенская роба сменилась одеяниями из тончайших белоснежных тканей с искусной вышивкой цвета высокого летнего неба, обрывок ленты, удерживающей волосы, сменился драгоценной заколкой из белого золота. Приходили лекари, и боль, ставшая такой же привычной, как дыхание, постепенно истончилась, оставив только лёгкое напоминание о себе, стоило сделать резкое движение. “Господину нужен покой и отдых” - почти беззвучно шептали странные существа, похожие на обтянутых человеческой оболочкой глубоководных рыб, и прятали от источников света белёсо-матовые глаза без зрачков. “Господин не может встретиться с Повелителем Чёрных Вод” - так же беззвучно шелестели они в ответ на каждую просьбу. “Повелитель Чёрных Вод отсутствует”. Несколько раз в день Ши Циньсюань угадывал эти слова в шелесте, почти не похожем на человеческую речь, но однажды угадал в последней части фразы что-то новое - сомнение, словно неведомому морскому существу пришлось делать то, чему его никогда не учили - лгать. Внутренние покои чёрного замка уже несколько дней как изучены поперёк и вдоль - здесь много незапертых комнат, словно их хозяину нет дела до того, что увидит его гость. Ши Циньсюань улыбается, про себя усмехаясь, что унесёт эти тайны в могилу, и верит в это, тем не менее не испытывая страха. Когда он слышит, как слуга, уносивший остатки его прекрасного ужина, запинается на лжи, то не медлит после его ухода и дюжины минут. Невозможно начать бояться, когда уже нечего терять, а то, что ещё осталось у тебя за душой, собираешься предложить забрать без остатка. Удача улыбается ему за восьмой дверью из тех, что прежде были заперты. Конечно, это не улыбка, это равнодушный холод золотых глаз. Ни тени удивления, ни одного отблеска злости или недовольства. Хэ Сюань смотрит на замершего в дверях человека, отмечая про себя, что замер он скорее не от нерешительности, а от неожиданности, будто ожидал, что его поиски продлятся куда дольше. Или не ожидал, что они приведут его не в кабинет, оружейную или обеденный зал, а в спальню: самое надёжное место во всём замке, где он проводил свои спячки. Человек - и бывший бог, занявший чужое место, - делает несколько шагов вглубь покоев, почти не оглядываясь, не сводя с Хэ Сюаня взгляда, словно в мире нет ничего, что заслуживало бы взгляда этих безмятежно голубых глаз больше. Его шаги легки, но в плавной линии движения есть точка излома - целители говорили, что ему нужно больше времени на исцеление и восстановление. Длинные волосы вновь вымыты, расчёсаны и аккуратно убраны подаренной заколкой. Одежд, тончайшего мертвенно-белого шёлка, на нём меньше, чем было бы прилично даже в самой разнузданной компании. Излишняя худоба не делает его ни красивее, ни уродливее, только глаза сияют, кажется, ещё ярче, чем в бытность богом. - Мы стольким были друг для друга, - мягко говорит он, и Хэ Сюань не верит сам себе - он пришёл сюда молить о пощаде? Но низвергнутое божество продолжает о другом, подходя всё ближе и ближе к устланному тёмными шелками ложу: - Я рассказал так много историй за последние месяцы. Каждая история достойна красивого финала, - Ши Циньсюань легко улыбается, искренне веря в то, что говорит. Пусть тот, кто был его самым лучшим другом и самым страшным кошмаром и смотрит равнодушно, он знает, что прав. - Кем же мы были? Это первые слова, которые Ши Циньсюань слышит от него за долгие месяцы. - Мы были лучшими друзьями, - тихо говорит он правду, которую знает. - Не были. - Слова бьют под дых, укол в самое сердце, боль, расцветающая чёрным цветком в груди. - Мы были врагами. - Не были. - И это тоже правда. Ни дня, ни минуты, ни вдоха не прошло без желания искупить не до конца свою вину перед тем, кто был так дорог. Оставался так же дорог. Враг? Никогда. - Теперь ты хочешь стать любовниками? - Хэ Сюань проговаривает самое стыдное, облегчая шаг навстречу. - Хотя бы на одну ночь, - мягкий голос завораживает, умиротворяет, словно шелест листьев на нежном весеннем ветру. - Может быть наутро ты казнишь меня, как прекраснейшая из императриц древности. Он нисходит в руки, словно небожитель на смертную землю, словно награда, о которой никто не просил, и которой никто не заслуживает. Тонкие руки, взметнувшись вверх, вынимают из волос драгоценную заколку, и мягкие пряди волнами растекаются по едва прикрытым шёлком плечам. В нём нет ни капли вульгарного бесстыдства, как нет и наивной невинности. Только раз мелькает во взгляде тревога, когда он вдруг шепчет: - Может быть ты предпочитаешь же… - словно забыл, что не имеет ни капли духовных сил, позволивших бы ему принять иной облик. - Нет. - Хэ Сюань не предпочитает никого, но не захотел бы менять ничего в том, кто был в его руках. Пальцы сжимаются почти невольно, впиваются в нежную нефритово-белую плоть. Брать - так всё. В голубых глазах растекается облегчение. Ши Циньсюань трепетно обнимает бледное лицо обеими ладонями, утопая в нежности, бескрайней, как владения ветров, и глубокой, как самые тёмные воды, прежде чем накрыть равнодушный изгиб губ поцелуем. Поцелуем горьким и таким терпким, что до сладости. Узкие ладони с длинными, чуткими пальцами неспешно стекают с лица к шее, обнимая царственным ожерельем, расходятся по плечам, принимая инициативу, снимая тяжесть одеяний с плеч. Тяжесть в сердце так легко не снять, но она привычна, и нельзя даже представить, как лишиться её. Тепло чужого тела согревает холодные ладони, пальцы волей-неволей выстукивают тонкую, лёгкую трель по нефритовой глади бёдер. Слой за слоем строгие одеяния Повелителя Чёрных Вод оказываются сброшены на постель или к ногам, и единственной преградой между двумя телами остаётся лишь та тонкая сорочка, в которой Ши Циньсюань переступил порог этих покоев. Ни один из них не касается этой ткани, чтобы снять, и в конце концов, она кажется олицетворением той черты, которую пересекать ещё не время. Но все другие границы стёрты в тот миг, когда Ши Циньсюань приподнимается на коленях, легко сжимающих бёдра Хэ Сюаня, и, неотрывно глядя ему в глаза с огромной сладостной нежностью, опускается вновь, принимая его до основания с тягучим, похожим на длинный выдох, стоном. Дрожащие ресницы опускаются, и Хэ Сюань не видит его глаз, но видит заалевшие кончики ушей, порозовевшие скулы, бисеринки пота, выступившие на висках. Видит маняще приоткрытые губы, чувствует, как вздымается грудь, и как сладко подрагивают в его ладонях бёдра, когда он вновь приподнимается, на этот раз устойчиво оперевшись ладонью о плечо и неожиданно подхватив Хэ Сюаня под затылок, чтобы, склонившись, поцеловать снова. Он отдаётся с такой страстью, будто берёт свое, будто каждая капля удовольствия во всём этом мире принадлежит ему и он, в божественной своей щедрости, дарит его тому, кто рискнёт разделить с ним эту чашу. Каждый вздох, каждый тихий стон, полон трепета и искренности. Каждое касание губ - безбрежная сладость океана Каждая мольба словно обращена к богу. Хэ Сюань поддевает пальцами край тонкой сорочки, и медленно тянет наверх до тех пор, пока и она не оказывается отброшена на пол. Сейчас в теле, которого он касается раскрытыми ладонями, проводя длинные мазки от плеч к бёдрам, больше болезненной худобы, чем силы, но оно всё ещё красиво, как произведение искусства. Ценный каждым своим изломом шедевр, при взгляде на который просыпается… голод. Ши Циньсюань, хоть и утопает в удовольствии, наблюдает за ним слишком внимательно, чтобы пропустить перемену, но она, кажется, его не пугает. Своей радости от того, что пробудил в Хэ Сюане то почти единственное, что он ещё способен чувствовать со всей искренностью, он тоже не показывает, но стон, сорвавшийся с губ на очередном движении бёдер, невольно слаще, и срывается на хриплый вздох, когда Хэ Сюань прижимает раскрытую ладонь к самому низу его живота, надавливая, и шепчет, наклонившись вперёд, к самому горлу: - Чувствуешь… как глубоко я… внутри тебя?.. На глаза наворачиваются непрошенные слёзы, словно речь вовсе не о переплетении разгорячённых любовной игрой тел. - В самом сердце, - сквозь тихий стон признаётся он, уронив голову, и задрожав в сладостной истоме, когда длинные пальцы касаются его возбуждения, легко приласкав, прежде чем вновь оставить без прикосновений. Распростёртый на тёмном шёлке огромного ложа, Ши Циньсюань выглядит фарфоровой куклой, изящной и сделанной весьма искусно, но разбитой удовольствием. Он в нетерпении протягивает руки, тонкие, но по-прежнему сильные, умоляя опуститься между его раскинутых бёдер. Хэ Сюань исполняет его мольбу, но вовсе не так, как просит молящий. Он оставляет отметины, наливающиеся кораллом, на внутренней стороне бёдер, и Ши Циньсюань мечется на постели, закрывая пылающее лицо ладонями. Он касается ртом возбуждённой плоти, и с чужих губ рвётся стон, похожий на крик, первый, в череде многих, ласкающих слух, так же, как его язык ласкает каждый изгиб бархатисто-нежной твёрдости. Поднимаясь выше, он отмечает тягучими поцелуями белую кожу, впивается пальцами, сжимая податливые мышцы, вдыхает пряно-сладкий аромат, проникая глубже, вплавляясь, выжигая себя на его теле клеймом. Ши Циньсюань беспомощно вскидывает руки снова - две белоснежные птицы, взметнувшиеся над чернотой морских глубин, - чтобы на длинном выдохе оплести Хэ Сюаня всем собой - гибкий морской дракон, увлекающий в пучину, - чтобы притянуть его к себе, пряча в изгибе шеи лицо, расчерченное дорожками слёз, пролившихся не от боли, а от невыносимого удовольствия.***
Ночь, полная любовных побед, коротка, и тонкие, прозрачно-серые лучи рассветного солнца, несмело проникают под опущенный полог сквозь редкие щёлки в тяжёлой ткани, вычерчивая новыми призрачными красками всё ещё сплетённые, словно навсегда слившиеся воедино, тела. Играют искрами на разметавшихся спутанных волосах и плёнке испарины на плече Ши Циньсюаня, истаивая заигравшимися мотыльками, едва достигнув Хэ Сюаня, склонившегося над его прогнутой спиной на пике долгожданного наслаждения. Ещё немного позже, более смелые, раннеутренние лучики скользнут по холодной бледности сомкнутых рук, но, так и не достигнув лица того, кто спит, прильнув к груди Повелителя Чёрных Вод, исчезнут - Хэ Сюань коротким движением пальцев погружает спальню в кромешную тьму.
