Под пристальным взором Луны

Холодная луна, уставшая, казалось, от глупости всех, кто идёт свой путь по дорогам Земли, равнодушно смотрела сквозь перистые облака на темные просторы. Как часто смертные отдают небесам или пороку душу под её взором, и этой ночи не суждено быть иной, ведь уже разгорелись крохотными искорками вдали огни новой столицы. Кто-то праздновал, кто-то не мог уснуть, задыхающийся в неумолимой, тупой скорби, а кто-то просто развлекался, пил вино, лапал девушек... словно война, так обильно полившая кровью сухую землю, имела смысл лишь для тех, кто остался лежать в этой самой земле и удобрять ее, постепенно занимая свою роль в цепи услужения новой власти. Не рабом, так едой. Когда-то и Сяньлэ зародилось таким образом, нельзя поспорить, но безумие, породившее Юнань, оттого не становилось хоть чуточку менее беспросветным. Не в силах далее смотреть на столь бездарное проживание чужих судеб, ночное светило скрыло свой лик за принесенным ветрами так кстати кучевым облаком. Теперь холод воздуха и вовсе казался сплошным скоплением мстительных духов, и тьма, такая тяжёлая в эту ночь, раскинулась по всей земле, что не была спасена от нее огнями островка порока. Революцией пользуются мерзавцы. Но вот седые росы дрогнули, и внимательный взор получил возможность разглядеть одну единственную фигуру, которую, очевидно, не устраивала такая развязка. Белоснежные одежды её, обязанные накладывать клеймо смирения и траура, в этот миг словно на миг отбросили свой долг. Идеальная осанка, резкость движений... нет, траура у шедшего навстречу новому логову порока было не отнять, но смирение никак не могло граничить с этой чистой, первородной яростью, способной гореть лишь пожирая самую чистую из душ. Таков в этот миг был первый из последних, или же, если говорить точнее, Се Лянь, не принц и не император, не человек, не бог и не демон, не смеющийся и не плачущий и так и не нашедший своего места в картине как мирной, так и пахнущей гнильем мертвой плоти. Должно быть, заслышав шорох, этих одежд, Луна вновь выглянула из-за облака, а выглянув, замерла в удивлении. За первым в свете ее явился второй. Сперва его можно было принять за тень наследного принца, и только белизна его собственной маски доказывала обратное. Впрочем, было ещё одно. Холод и безукоризненную грацию движений его скрадывала какая-то непонятная, должно быть, болезненная дрожь, отчего картина шествия несколько смазывалась и возвращалась к канонам несовершенной в своем совершенстве природы.

Он станет императором.

Мгновение, и принц остановился. Еще мгновение, и клинок, ранее подрагивающий в такт шагам в кольце на поясе его, приставлен к горлу шедшего позади. Не вставлен. И эта странность лучше всяких слов выражает волю ведущего смерть за собой на слишком тоненькой ниточке.

А кто-то станет его антиподом. Как думаешь, это будет он или кто-то решится избавить Сяньлэ от столь тяжкого бремени?

Человек в улыбающейся маске замирает, но не от страха. Должно быть, улыбка действительно играет на его губах. Взоры встречаются, и внезапно летят искры, какие должны лететь при столкновении двух хороших клинков с силой, какая таилась в каждой из пар глаз. Первыми меняют свое выражение очи принца: первый камень брошен на ещё хрупкий лёд, какой, бывает, сковывает поверхность мелких речек в середине ноября. Трещины - удивление, и вот уже холодная вода на такая безжизненная и смертоносная, какой казалась на первый взгляд. А в глазах напротив весна, и казалось, воздух на миг согрелся этим взглядом. Болезненная и смиренная любовь может сравниться лишь с с юными ручьями мартовской поры: рождённые холодным и грязным снегом, бегут они по скользкому льду, пробужденые мимолётной улыбкой солнца. Морозы убивают их, заставляют застыть в изуродованных, надломленных формах, и люди так яростно ругаются, падая на льду, что объял всю дорогу. Но вот солнце вновь мелькнуло, вновь улыбнулось своим сиятельным великолепием, и корона цветов возложена на ранее безжизненные и черные фигуры деревьев. Ручьи глушат звенящие голоса у их корней до новой весны, а деревья живут, живут до новой осени, когда люди так бесцеремонно сорвут плоды прекрасного цветения и оставят их замерзать со льдом реки, сложенной, быть может, все теми же звенящими ручьями. И вот сейчас осень и весна встретились в своем безжалостном оцепенении и кровоточащей влюбленности.

Это бремя придется вырывать. С мясом.

И в тот момент, когда юноша в улыбающейся маске шагнул вперёд, черный меч отпрянул. Лёд пробит? Руки, сжимающей клинок, коснулась другая, и вновь повстречались лёд и неправильный жар. В воздухе потянуло чем-то цветочно сладким, и только осознав, что могло так пахнуть, Се Лянь в ужасе отпрянул, зажмурился, встал в боевую стойку... подумал, глаза открыл. Юноша оставался стоят. На месте и как-то удивлённо смотреть на свою руку. - Кто ты? - У меня нет имени. - Зачем ты пришёл? - Чтобы забрать... я... Юный демон стушевался. Насчёт того, что перед ним стоял демон, Се Лянь уже не сомневался, а голос, прорезавший серебряный от света Луны воздух, уверил принца что перед ним точно не дух проклятого цветка. Но кто тогда... отчего?

Не бойся, я помогу тебе решиться. Мир должен быть единым, пусть даже если на несколько минут.

Улыбающаяся маска упала в траву, сопровождаемая шлейфом из алых лепестков. Лик, открывшийся принцу, не мог не завораживать: мертвенно бледная кожа, на которой новыми соцветиями распустился румянец, подрагивающие губы... глаза, полные острого как осколки витража раскаяния, боли и нескрываемого возбуждения, выход которому, очевидно, уже избран, и он отличается от самоистязания. И все же, что-то в этой душе ещё сопротивлялось всепоглощающему пламени, и Се Лянь невольно проникся уважению к этому человеку, непонятному, как и Безликий, но искренне желающему добра тому, напротив которого стоит. Желающему добра и... - Убирайся отсюда, иначе я просто убью тебя! - Ваше Высочество не убьёт. Доверьтесь. Я... сам согласился на это. И как-то слишком быстро меч и принц рухнули в траву, причем по очереди: сначала меч, на расстояние нескольких шагов, затем, придавленный демоном, принц. Запах цветов будто бы стал сильнее, и секундно Се Лянь подумал, что все не так плохо: по крайней мере, он красивый, и только абсурдность всего происходящего не позволяла ему скатиться в бездну ужаса. А потом осознание пришло, и демон, доселе державший руки принца за запястья, получил меткий удар коленом в пах. Ответом, впрочем стал лишь рваный выдох. Жое также попыталась было встать на защиту хозяину, однако ситуация стала только хуже: связанная в пять узлов на запястьях принца, теперь она безвольно трепыхалась. На прекрасном лице юноши, впрочем, успело возникнуть несколько царапин, и, бейся в этой груди сердце, белоснежные одеяния Се Ляня были бы испачканы не только землёй и травой, но и кровью. Впрочем... за время противостояния принц обнаружил ещё одну странность, и теперь, лёжа в траве и будучи придавленным сражающимся с узлами на одеяниях телом, старался собрать все имеющиеся данные воедино. Во-первых, Безликий ещё не появился. Зная настырность этого существа, Се Лянь мог поклясться, что тот непременно помешает кому-либо и чему-либо помешать своему "преемнику" вступить на "пути истинный". Это значит, что либо юноша сильнее демона, что невозможно хотя бы по причине подверженности его воздействию "Нежных объятий", либо послан демоном, но зачем? Кроме того, за все время потасовки тот ни разу не ударил принца, и, даже, отводя от лица своего бледные руки с отросшими за время нищенского существования грязными ногтями, ни разу юноша не надавил сильнее необходимого, а узлы несчастной Жое накладывались поверх одежды, словно демон действительно мог волноваться за состояние принца в этот миг. Спустя ещё мгновение к мечу полетела маска, и губы принца оказались накрыты чужими. Целоваться юноша... не умел. И принц не умел. Поэтому, когда спустя пару секунд поцелуй разомкнутся, павший бог и демон смотрели друг на друга с одновременным непониманием, стыдом и уже вожделением, ибо сколько бы принц ни врал себе, реакция тела на аромат нежных объятий была очевидна, и, вероятно, давно идентифицирована безымянным извращенцем. Хотя, и Се Лянь вновь поймал себя на этой мысли, на извращенца юноша смахивал меньше всего, а раскаяние в его глазах все более побеждало страсть. Казалось, паника начала овладевать юным демоном, и теперь именно принцу предстоит выбрать исход всего происходящего. Убить демона немедленно? А что потом? Убить всех? А потом?.. Мысли становились все более спутанными. А если не убить, то что? А если?.. Голос павшего бога звучал хрипло и почти с издёвкой, заставляя самого говорящего удивиться. - Ну что ты замер? Пришел насиловать - насилуй. Пришел признаваться в любви - признавайся. Вырезать Юнань с застуженной спиной будет неудобно. Ответом послужил повторный поцелуй. На сей раз юноша явно старался что-то вложить в касания, и Се Лянь с удовлетворением отметил для себя, что не так уж это и неприятно, и что раз нарушать свои принципы, так нарушать все, и не только бессмысленные убийства есть на темной стороне этого мира. Кроме того, в душе его, резонируя с воспоминаниями последних месяцев, возникло некое ехидство, побуждавшее неумело, но старательно ответить на поцелуй юноше. А вот пусть эта белоснежная дрянь обломается, не станет принц демоном для него. Вместе с обетом должно было по идее пропасть то, из-за чего, вероятно, демон его и выбрал, а потому перспектива переспать неизвестно с кем посреди луга у дороги уже не казалась такой отвратительной. Меж тем ещё хранящие живое тепло руки принца принялись развязывать немногочисленные узлы, что держали на юноше его совершенно простое одеяние, и спустя три минуты на демоне оставались только мешковатые штаны, а на самом принце - лента, связывающая руки. Верхняя часть его одеяний была просто разорвана вне возможности снять. На белоснежной коже обоих расцветали алые следы: юный демон целовал и легонько кусал из избытка любви, сам Се Лянь - в попытке тоже сделать что-то, не привык он просто лежать и ничего не делать. Вот с алых губ принца сорвался первый стон... и демон на секунду замер, понимая, что все происходит правильно, и поцелуи посыпались в два раза быстрее. Пелена возбуждения постепенно захватывала разум обоих, и вот алые цветы распускаются все ниже. Луна, должно быть, стыдясь всего происходящего, вновь скрыла смущённый лик за облаком, и мир погрузился во мрак. Должно быть, знание, что его никто не увидит, несколько приободрило юного демона, и он решился исполнить свою задумку. В темноте тихо щёлкнула крышечка чего-то, и принц почувствовал прикосновения одновременно к головке его члена, прикосновение теплое и влажное, и прикосновение к колечку мышц промеж ягодиц, прикосновение не менее влажное, но холодное. Словно извиняясь за отсутствие опыта, демон принялся судорожно вылизывать мягкую кожу. Подобное действие имело эффект разорвавшейся бомбы, и принц, сам того не желая, прогнулся навстречу теплым прикосновениям. Не прекращая судорожно вылизывать, демон осторожно протолкнул в мягкое нутро божества один палец. Рваный вздох вырвался из груди принца, и... и некую грань окончательно сорвало. Прикосновения стали в разы развратнее, и к стонам прибавились тихие пошлые хлюпы. Безымянный старался так, как только мог, заталкивая в себя чужой член с какой-то нестерпимой жестокостью, полностью противостоящей нежности, с какой он обращался с чужим судорожно сжимающимся колечком мышц. Будь Луна чуть смелее, в её свете блеснули бы слезы на глазах демона: да, демонам не нужен кислород, однако это не отнимает факта того, что вхождение в гортань их вполне твёрдой материи, да ещё и под неудобным углом, может причинить немалую боль. Мышцы, ещё по привычке старающиеся защитить мертвый организм, в ту секунду, судя по реакции принца, оказались совсем кстати, и с губ его в тот миг слетали стоны столь сладкие, что боль и дискомфорт в сознании демона приобрели облик какого-то извращённого наслаждения, побуждая проталкивать приносящее страдания естество глубже, дальше, забыть о себе и потеряться где-то в этом донельзя горячем и пошлом действе. Но, когда уже два пальца входили в податливое нутро, безымянный замер и отстранился, чем вызвал разочарованный стон. Куча, состоящая из белых одежд, меча и масок, пополнилась штанами, а Луна, на секунду все же выглянувшая из-за туч, предпочла вновь спрятаться. Безымянный вошёл резко, одним рывком, и замер, осыпая плечи чужие поцелуями. Принц, все ещё находящийся под воздействием цветов и манипуляций, что происходили с ним ранее, тихо вскрикнул, но боль вскоре утихла, а возбуждение вспыхнуло с новой силой. В глазах его мелькнула мольба, и, хоть скудное освещение не позволяло увидеть то, демон все понял и начал осторожные движения. Губы их вновь слились в поцелуе, чуть более умелом чем ранее, и принцу казалось, что его партнёр существует только для него и не только в этот миг, а в вечности, и... и никто и никогда не узнает, не услышит то, что происходит сейчас посреди мокрого и холодного луга, и никто не сможет отнять у него этого мига, ведь... мысли бились в голове принца, доводя душу до некого экстаза, намного превосходящего физический. Что-то все же было в том, чтобы отпустить все: месть, гнев, гордыню, стремления... отпустить и раствориться в любви, а в том, что этот демон его любит, сомнений не возникало. Казалось, воздух вокруг дрожит в контрасте жара сплетённых воедино тел и холода умирающего года. Разрядки пара достигла одновременно, и, когда искры в мозгу и глазах отстрелялись, демон быстро соорудил для своего божества постель из их одежды, соорудил и пристроился под боком, блаженно улыбаясь. Луна вернулась на пост наблюдения, и сквозь сон принц чувствовал юное дыхание рассвета, нежные прикосновения лепестков роз к лицу... роз?! Ласково улыбаясь и рыдая по утерянной невинности принца у изголовья пары застыла фигура в белых одеяниях, в руках которой уютно угнездилась корзинка лепестков алых роз. Сука. Но это уже совсем другая история.