Кармин и Шафран в объятьях берлинской лазури

Гаки, на своём веку уже не единожды встречавшие и пропускавшие во двор родового поместья Ренгоку, самых разных гостей, в очередной раз принимали хозяина дома, вернувшегося из Идзакая. Обнаженная тропа, днём в свете солнца скромно скрывшегося за горами, отливает медью, а ночью в полнолуние напоминает рыхлый снег, на котором будто выгравированны, остаются чёткие, но недолговечные следы от деревянных гэ́та. Сёдзи с характерным звуком разъезжаются в стороны, Шинджуро приветствуют расписанные Кипарисами Хиноки, фусума. Алкоголь сильно действует на разум, позволяя не вспоминать о болючем. Если только не каждая стенка напоминает о том, что когда-то в этом доме жила и женщина. В горле горьким комом что-то застревает. Да там и не ком похоже, а целый валун. Шинджуро не больно, только горько, алкоголь действует наркотиком, анестезией, обезболивающим. Алкоголь помогает отпустить. Шинджуро не позволяет себе пустить слезу, когда упирается спиной о ручные узоры на фусума и сползает по ним на пол. Рука обретает разум и самостоятельно очертает роспись, пока на левой щеке всё-таки очертила дорожку алмазная слеза. Сглотнув горький валун вместе с небольшим глотком крепкого алкоголя. Шинджуро размышляет. "У него есть сыновья, Шинджуро есть за что жить" Из щелей между досок старой деревянной террасы потянуло холодом. Шинджуро лениво поднялся и двинулся по коридору. И привычный шум издаваемый его гэта, вдруг затих. Шинджуро остановился. Замер. Опешивший перед полу-открытыми сёдзи, ведущими в комнату старшего сына Ренгоку. Лицо Шинджуро темнеет. А со свечи в комнате капает воск. Языки пламени трепетно дрожат в темноте освещаемой этой самой свечой. Этими трепещущим языками пламени - оказываются распущенные волосы его сына, водорослями исстеленные на пеге́. Высеченная белым мрамором мужская спина с прямыми линиями татуировок, перечерчена красными полосами, бороздой. Мгновенье-другое и красные полосы рассеиваются на коже. Исчезают. Выгорают. Регенирируют. Жилистые человеческие пальцы ногтями впиваются и очерчивают расстворённые в мраморной коже, полосы, те стекают алым по льду спины, и опять же растворяются не дотекая до синих татуировок. Зрачки в шафрановых глазах разверзаются, как океанский котловин их разбитых склер, стоит карминовым глазам закатиться к границе между веком и внутренней частью яблока. Мовеиновые волосы прилипают ко лбу, когда обладатель не человеческого лика, запрокидывает голову назад. Шинджуро видит яркий румянец на лице своего сына и едва не роняет бутылку с сакэ. Видит как трепещут такие же мовеиновые ресницы от намолачивоемого удовольствия. Татуированные пальцы, метко, но осторожно зарываются в горящие огнём локоны. Татуированные пальцы перебирают волосы его сына с такой осторожностью, интересом и нежностью: будь то золото или бриллиант и того дороже. Но демон смотрит ровно и холодно. Как на вещь. У Шинджуро мелко дёргается левое веко. Шинджуро видит как взгляд сына полон первобытной ласки и любви. И устремлён он на демона. Шинджуро смотрит и не верит. Руки демона высечены из полу-прозрачного льда, мужские пальцы на просвет розовеют нитками каппиляров, те стекают к ладони и сливаются на запястьях в дельту пронзительно-синих вен. Руки демона мягко оглаживают лицо его сына подушечками пальцев. Шея, которую должен встретить клинок ничирин, встречает влажный язык, ласкающий призрачный лёд кожи демона. Чуткие пальцы замочком смыкающиеся на затылке. И поцелуй. Который демону по сущности своей, предназначаться не может. Не от Столпа, чьё дыхание передаётся поколениями вместе с кровью. Не от Ренгоку Кёджуро. Потому что целуют тех, кого любят. Неужели демоны пали столь низко, что применяют техники крови затем, чтобы одурманить людей, для дальнейших плотских утех? Шинджуро видит, как крепкие бедра вздымаются вверх и медленно отпускаются вниз до упора. Как Кёджуро тянется за поцелуями, как отводит голову, открывая на истерзание тонкокожую шею. Шинджуро сжимает пальцами мышцу чуть ниже плеча. Ещё бы это было сном. Но Шинджуро надеялся. В демоне нет тепла, но Кёджуро доверчиво льнёт к его испорченному телу, нутру и сущности. Холодные пальцы обжигают горящие щеки. Кёджуро поднимает взгляд карминовых глаз на демона, ища любви в ласковом взгляде напротив, но глаза демона холодны как и его руки. Глаза его встречает арктический лёд. Кёджуро этот лёд игнорирует, обнимает. Делится теплом. Но огонь на холоде тухнет. Под тенью объёмных мовеиновых ресниц, сумрак ночного неба и затухающая свечка янтаря. И Шинджуро только приглянувшись, понимает. У демона в глазах канджи. Не простые кошачьи зрачки, а символ, означающий принадлежность к касте бесовских лун. Шинджуро сдерживает утробный рык. Шинджуро думает что ему мерещится. Мерещится как его сын протяжно стонет. Как сжимает в своих объятьях демона. Как целует. Целует губами, которыми целовал Сенджуро, своего отца в детстве. Которыми в конце концов целовал и свою мать. Кёджуро целует одного из отпрысков Кибуцуджи. Стирильно-белые ноги обхватывают талию его сына. Тот прижавшись щекой к тёплой макушке двинулся навстречу. Шинджуро, теперь уже надеется на то, что это так алкоголь на него повлиял. Шинджуро очень надеется. Когда Шинджуро достаёт запылившиеся со стены ножны, выполнявшие роль декора в его комнате, он отбрасывает их в угол проводя пальцем по алому металлу. В его доме демон. Переступивший край наглости, ирод, посмел ублажать себя с его сыном в постели и позже, определённо планирует убить обоих сыновей Ренгоку. Сенджуро ведь спит в другой комнате. Сердце Шинджуро кажется пропустило один лишний удар. Одним рывком глава семьи оказался у порога комнаты и распахнул сёдзи. Слава Будде, он спокойно спал, свернувшись клубком у себя на футоне. И Шинджуро выдохнул, понимая, что до этого он затаил дыхание. И чтобы подумал Сенджуро увидев своего отца с катаной в руках? Шинджуро ринулся к комнате старшего сына. У демона в глазах канджи. Остаётся гадать какое в них число. Трезвый и не трезвый. Столп он ныне, или нет. Шинджуро в любом случае снесёт ему голову, а пепел растопчет. Только вот когда Шинджуро останавливается там же где стоял минуту назад, то видит, что Кёджуро мирно спит на футоне. Юката на плечах. Свеча не горит и не выглядит так словно её вообще зажигали. Окно и ставни плотно заперты. Неужели ему показалось? Он ведь ясно видел. Хоть и видел, Шинджуро всё ещё надеется что это, ему померещилось. Лёгкое облегчение оказалось, получше любого, крепкого сакэ. Шинджуро обходит весь дом несколько раз, и удостоверившись, что его чуть поплывшая фантазия намотала ему чуши на ум, возвращает катану на место и ложится спать, только засыпает уже к утру.

* * *

—Доброе утро отец. Я принёс вам отвар от похмелья, –мальчишка привык не получать ответ, просто поставил поднос с миской и стаканом воды, около футона отца и уже развернулся чтобы уйти, но Шинджуро вдруг заговорил: —Вчера кто-нибудь приходил? –вышло хрипло. Шинджуро откашлялся, а Сенджуро вздрогнул. —А, в-вчера вечером к братцу наведывался Узуй-сан, они до поздна тренировались на заднем дворе. —Только он? —Да отец. —Ясно. Иди. Сенджуро склонив голову ушёл, задвинув сёдзи за собой. Шинджуро по привычке потянулся к бутылке сакэ, вместо приготовленного сыном отвара, но тут же себя одёрнул. Шинджуро теперь уже всерьёз задумался над тем, чтобы бросить пить. Иначе как не пьянством, не объяснить что он вчера видел своего сына в объятьях демона.