Анна

***

Когда придет с улыбкой лето,

Наверно, глядя с высока,

Покинет мир так ярко где-то,

Как феникс, юная душа.

Но осознает она это,

Когда последний лучик света

Уйдёт из жизни навсегда.

— Анна Георгиевна Богданова, вы арестованы по подозрению в измене Германской империи. Прошу пройти с нами.

Значит, откуда-то выяснили моë настоящее происхождение. Но какая измена, я даже на них не работаю. А, точно. Я же на их территории. Но ничего против не писала, а он хищником смотрит. Хотя, это же его обычный взгляд.

Друзья были обескуражены данной новостью, но Сандрин как будто была не удивлена. — Прошу вас объясниться, в чём именно меня обвиняют. — А это мы с вами, дорогая Анна, сейчас и поймём. Где ваша комната?

Удостовериться хочет? Нет, похоже, точно знает.

— Идите по коридору. И, подойдя к нему, я тихо шепнула: — Мне скрывать нечего. — Хм, посмотрим.

***

Войдя в комнату, солдаты и командир сразу начали осматривать всё тщательнейшим образом, а именно, рылись, как свиньи в грязи. И тут, и там — абсолютно везде летали мои заметки и черновики статей. Пока обыск ещё проводился, я осторожно подошла к Александру, который витал в своих мыслях. — Если что-то пойдёт не так, и они найдут какое-то несуществующее доказательство моей вины и я уйду, пожалуйста, сохрани папку, которая лежит в потайной стене за столом. — Не думаю, что всë так серьёзно. — Пообещай. — Хорошо, даю тебе слово, что сохраню папку в целости и, если возникнет необходимость, вытащу тебя. — Вторая часть не слишком выполнима.

Может, спросить его о том, что я видела тогда в кабинете?

— Кстати, ты ничего не скрываешь от нас? — Не… Он не успел сказать. Гюнтер Рихтер наконец вылез из кучи макулатуры.

Неужели нашёл что-то?

Он вытащил из этого хлама единственную сложенную бумагу. — Итак, в этой статье написано, что вы хотели предоставить секретные данные нашей армии общественности. Поздно препираться, ваша вина полностью доказана. — Подождите, позвольте взглянуть. Даже по виду я могу сказать, что она не моя. Бумага слишком белая, у меня такой нет. А почерк…

…Сандрин? Она последняя, кто был здесь.

— По качеству бумаги нельзя понять, ваша или нет. Вы задержаны до выяснения обстоятельств. — Моя вина не доказана. — Ошибаетесь. Александр и Энгель предпринимали попытки что-то сделать, но ничего не получилось. Меня увели двое солдат. У выхода я тихо сказала: — Прощайте, друзья. Скорее всего, это наша последняя встреча. Перед тем, как окончательно уйти, взглянула на друзей. Одна деталь в Сандрин пробудила во мне страх: у неë были голубые глаза.

***

Спустя несколько часов, мы оказались в кабинете. Он словно олицетворял душу хозяина: такой же чëрствый и мрачный. Тёмно-синие стены будто утаскивали на глубину самого океана, дубовый пол каштанового цвета напоминал деревянные решётки. В середине располагался небольшой стол и несколько стульев. И только маленькая деталь была проблеском света в этой тьме. Белая статуэтка молодой девушки с ребенком тихонечко опиралась на бумаги в огромном шкафу. Может, и в Гюнтере есть что-нибудь светлое? — Итак, Анна, по закону мы должны казнить вас за предательство.

Но я же ничего не делала! Какая ещё казнь?

— Но нет подтверждения, что это мои записи. Вы не можете обвинить меня просто так. — А вы всë равно находитесь под подозрением. И пока я не проверю всю информацию, вы, вместо приговора, отправитесь работать на полях. — Что? Я была в замешательстве.

Почему меня даже не послушали? Зачем им это? Но, судя по его хищному взгляду, мне та информация не поможет.

— Да, вы не ослышались. Работать будете по 12-15 часов в день. Начало в 6 часов. А теперь, готовьтесь. Завтра вам предстоит тяжёлый день. Увести! — в его голосе послышалась злорадная усмешка. Мы молча вышли из самого ужасного места. Тогда я и не представляла, насколько оно было нормальным. И что худшее — впереди.

***

Меня отвезли домой, сказав, что вернутся через несколько часов. Нужно срочно собрать вещи. Я зашла в комнату и начала складывать всë, что видела. Спешила, не заметив, как открывается скрипящая дверь. Меня аккуратно обняли со спины, но я всë равно вздрогнула. И тогда тихий голос сказал: — Не бойся, это я. Папка в целости и сохранности. — Александр, ты меня напугал. Больше не подкрадывайся так. — Хорошо. Скажи, о чëм вы говорили? — Кто-то хочет убрать меня. Пока не выяснят дополнительные сведения, приказали работать на поле. А дальше — либо смерть, либо извинения, которых, наверное, не дождусь. Я до сих пор находилась в коконе его рук. Казалось, невзгоды пройдут мимо, опасаясь этой нежной, трепетной защиты.

Хоть я и не знаю, кто ты такой, слепо доверяю свою жизнь.

А сейчас он смотрел глазами, полными надежды. — Не слишком хорошие прогнозы. Может быть, мы что-нибудь предпримем? Ещё ведь не поздно. И тут же исправился, нахмурившись: — Я так понимаю, нет. Ничего сделать нельзя. Они всë уже решили, иначе почему пришли только сейчас. — Я думаю, меня подставил вхожий в моё окружение человек. И, похоже, я знаю кто. Мысль, что постоянно ускользала, снова пришла в мою голову. Почти одновременно мы сказали: — Сандрин. — Перед вашим приходом, я увидела еë здесь. Она что-то прятала или искала. — Те бумаги, которые нашли. Она казалась странной последние дни, когда работала в больнице. — Я тоже так подумала. Я подняла на него взгляд, а он — на меня. Эти глаза напоминали беспросветную бездну, в которой я тонула. Но была там и бесконечная любовь, и безграничная преданность.

Как же я ошибалась.

Если бы вернуть то время, я бы его не теряла.

***

Мы услышали звуки машины за окном. — Похоже, за мной приехали. Мне нужно идти. Он ещё некоторое время обнимал меня, а затем неохотно отпустил. — Хорошо. Солдаты открыли заднюю дверь, и я забралась в неудобный салон. По пути виднелись дома, тот театр, больница. А дальше — бесконечное золотистое поле, посреди которого расположился довольно безобидный, на первый взгляд, огороженный объект. Увидев название, я невольно вздрогнула.

…Лагерь. Это концлагерь. Ну конечно, на полях буду работать, как же.

Солдаты поприветствовали друг друга, и мы въехали на территорию. Здесь не было ни одной зелёной травинки, будто всë поглотила какая-то песчаная буря. По краям стояло два дома: деревянных, с коричневыми крышами. И в центре было что-то, похожее на большой, разваливающийся сарай. Туда меня и отвели. — Девушки, вот принимайте ещё одну, — сказала женщина, одетая в серую форму. Внутри выглядело даже хуже, чем снаружи. Множество неудобных холодных коек, плохое освещение. А главное — худые, уставшие девушки, облаченные в платья, напоминавшие простыни и тряпки. — Здравствуйте, — сказала я по-английски. Здесь уживались как будто все народы Европы: англичане, французы, латыши, поляки, чехи, финны, а также белорусы, русские. Последние, казалось, выглядели хуже остальных. — Привет, — еле проговорила англичанка. —Проходи сюда, вон там есть свободная кровать. Скоро ужин, а потом отбой. Вот держи, переоденешься за той простыней. — Спасибо. Мне объяснили распорядок дня, я переоделась. А также познакомилась с несколькими. — И откуда ты? — Я из США, а так родом из России. Журналистка. — Пожалуйста, будь осторожней. Русских здесь не любят: следят за ними строго, наказывают и дают работы больше. — Я поняла.

***

Утром нас разбудил противный звук сирены. Мы собрались, позавтракали кусочком хлеба и вышли к полю. Нам приказали расчистить участок и посадить саженцы. В маленькой комнатке обнаружили инвентарь. Позже мы вернулись. Так прошёл почти месяц. За это время у меня появились и подруги, и враги. Несколько раз приходил Энгель и что-нибудь приносил. Но новостей от Гюнтера всë не было.

***

— Через полчаса будет проверка кроватей, — сказала надзирательница лет тридцати. Мы вышли. За нами закрыли двери и начали ходить и шуршать. Каждый боялся, что попадется. Даже если уверен в своей честности. Ведь отсюда пропало уже около 10 девушек, а может и больше. Наконец шум прекратился. Мы стояли у стенки и ожидали приговора. — Луиза де Вуаль, Диана Кроментьева, Аделина Руж и Анна Беннетт идут со мной. Остальные — работать.

Похоже, это точно конец. Опять подставили.

На стене мелькнула тень.

Тот же силуэт. Неужели опять Сандрин? Но как?

Нас повели на задний двор. Там стоял огромный грузовик. — Залезайте. Быстрее.

***

Наш путь был не долгим, а довольно быстрым (примерно час).Меня с докладчиком высадили около знакомого здания. Меня снова привели к Рихтеру.

Надеюсь, он получил хоть что-нибудь за столь долгое время.

Мы вошли. Спустя множество коридоров, показался кабинет. В этот раз всë будто стало ещё мрачнее. А в центре, спиной ко мне, стоял немец. — И снова добро пожаловать, Анна. — Добрый день. Надеюсь, вы что-нибудь нашли? —Да, — и только сейчас он повернулся ко мне, — к сожалению для вас. Вы арестованы.Солдаты, взять преступницу! Я замерла. Догадывалась, конечно, что такое будет, но верила в лучшее. Солдаты схватили меня за руки. — И… — мой голос дрогнул. — Что дальше? Он опять показал свою жуткую улыбку: — А потом вас отправят на казнь. Но сначала вы немного посидите за решёткой. Увести!

***

Меня привели на нижние этажи какого-то полузаброшенного здания и приказали ждать у стены. Меня позвал какой-то мужчина средних лет, говоривший со славянским акцентом. — Заключенная, иди. Чего встала. Пошевеливайся. На первый взгляд, обычная комната. Но с маленьким окошком и мутными разводами по стенам. Там стояли небольшие табуретки и подобие кровати. Я села. Этот мужчина грозно посмотрел не меня и ушел. Здесь было очень темно и сыро. Я ориентировалась наощупь. Найдя кровать, я повалилась на неё без сил.

***

Мне снился очень странный сон. Я шла по пустынной улице и неожиданно передо мной возникло поле. Широкое, необъятное. С чистыми, молодыми колосьями, какие бывают ближе к лету. Здесь было так спокойно, тихо. Вдали увидела чей-то силуэт. Это папа. Снова молодой, как на фотографиях пятнадцатилетней давности. — Здравствуй, доченька. — Папа… — я подошла к нему, мы обнялись. — Что ты здесь делаешь? — Меня больше интересует, что здесь делаешь ты? Неужели… — он ненадолго замолчал. — Ты надеваешь мамино кольцо? — Да, отец. Я практически поняла, как оно работает. Но что это всё-таки за место? — Можешь называть его личным Раем, проекцией сознания умершего человека. С помощью перстня ты погружаешься в воспоминания, но, похоже, и призываешь тех, кто больше не заговорит. — Как я поняла, он может еще и лечить. — Да, мы проводили с твоей мамой некоторые эксперименты. Именно эти записи я тебе дал. — Отец, а кто подарил маме перстень? — Я думаю, лучше спросить у мамы, не правда ли? И тут, опять же, непонятно откуда к нам приблизился светлый образ. По мере его приближения, в нем угадывались знакомые черты: маленький рост, высокие скулы, длинные волосы. — Мама… — я невольно всхлипнула. —Мамочка, почему же ты здесь? Всё ведь было хорошо. Что случилось? — Анна, просто настала очередь платить за совершенную ошибку, которую я необдуманно сделала, кое-что рассказав. Не волнуйся, все будет хорошо.Мне наконец-то стало спокойно. Но я боюсь за вас, мои милые девочки. — Стой, про какую ошибку ты говоришь? — Ты узнаешь все очень скоро, но пока я могу тебе сказать, что перстень дал такой же нечеловек, как твой знакомый… Вдруг пространство начало сужаться. Образы одарили меня добрыми улыбками. — Подожди, мама, не уходи, — сон резко прекратился.

***

— Мама… Я поднялась слишком резко. То ли от голода, то ли из-за этого я почувствовала сильное головокружение. Меня все также окружали темные стены камеры.

Что случилось с мамой? Какая ошибка заставляет расплачиваться нас сейчас?

Пока я отсюда не выберусь, ничего не узнаю. Тут дверь открылась со страшным скрипом. И вошел тот, кого я никогда бы не была рада видеть. — Здравствуйте, Анна. Хорошо здесь, не правда ли? — Господин Рихтер, вы же пришли сюда по другой причине. Так что я предлагаю перейти к сути. — Хорошо, сейчас вы должны сознаться в содеянном, и, может быть, мы смягчим ваш приговор. — Я не собираюсь сознаваться в том, чего не делала. — Очень жаль. Войдите, Ганс. Дверь снова открылась, и показался человек лет сорока. — Вы сделали свой выбор. Выбейте из неё признание. Меня рывком перетащили на стул и привязали. Это человек начал доставать различные инструменты. Первые минуты пытки ощущались особенно остро. Невыносимая боль и огонь распространялись по телу. Росчерки лезвия достигали самых плеч, все руки и ноги были в безобразных порезах и синяках. Я могла только смотреть и давить подступающие слезы. Я не знаю, сколько длилось это мучение. Когда меня наконец отпустили, я не видела ничего: перед глазами стояла пелена. Все словно покрылось вакуумом. Меня бросили на пол. Мой мучитель ушёл.

***

Наутро я еле поднялась с кровати. Все тело невыносимо болело. Так продолжалось несколько дней.

Вот и пришел день моей казни. Никогда не думала, что буду так этого ждать.

Обычно после таких действий ко мне приходили врачи. Но они относились не менее жестоко. Вот и сейчас дверь открылась и в проеме стоял человек в белом халате. — У вас полчаса. Заключенную должны скоро отвести на казнь. Хлопок. Передо мной склонился молодой человек. — Анна. Я рассмотрела его ближе. — Александр. Я кинулась на него с объятиями, и по моему лицу начали течь слезы. — Тише. Осторожно, тебе же больно. Давай я обработаю раны. Эти несколько минут подарили мне долгожданное чувство покоя. —Скажи, Александр, — было тяжело говорить, — ты ведь не человек, не так ли? Он впал в ступор. — Открой эту тайну хотя бы из уважения к умирающей. И тут в его глазах загорелся огонёк решительности. — Ты не умрешь! Я сделаю всё, чтобы ты осталась живой. — Кто ты? — А на этот вопрос я отвечу тебе позже, после осуществления нашего плана. Он притянул меня к себе и поцеловал. Это было похоже на касание к лепестку цветка. В этом ощущении проявлялась нежность, трепет. Я положила ладони на его плечи. Нас прервал стук в дверь. — Мне пора. Всё будет хорошо.

***

Меня вывели из темницы. Снаружи вдали щебетали птицы, зеленела трава. Скоро наступит осень. А пока природа наслаждалась легким, безмятежным летом, но с ощущением постоянной тревоги. Или уже всё-таки наступила пора листопадов? Впереди показалась деревянная площадка. Мы взошли на неё, и я словно почувствовала эмоции других людей: страх, боль, отчаяние, смирение. Среди толпы я увидела Александра и Энгеля. Они напряженно и неподвижно стояли в стороне, словно готовы прямо сейчас сорваться ко мне. — Анна Георгиевна Богданова, вы обвиняетесь в передаче секретных материалов врагам. За это вы приговариваетесь к смертной казни через повешение. Все люди замерли. Вдруг проговорил другой голос: — Нет, по приказу высшего начальства она приговаривается к расстрелу. Ко мне подошёл ещё один человек в военной форме. При нём оказался изящный пистолет. Меня поставили прямо перед народом. В глазах моих друзей я увидела решимость и страх. Я тихо прошептала им: — Я вас люблю. Раздался щелчок. Сначала я не чувствовала ничего. Но потом прикоснулась руками к животу — по пальцам стекала красная кровь. Она падала на платформу, впитываясь в дерево. В месте раны появился слабый жар, который с каждой минутой всё нарастал. К горлу подступил ком, вырвался кашель. Я начала медленно оседать на пол. В глазах потемнело. Лица расплывались. Я набрала воздух в последний раз. И улыбнулась. А потом меня забрала тьма.