банки не ва-банк — поставить не смогу

Антон никогда о своем решении не пожалеет: даже взамен на бриллиант сто карат. Ему ни к чему — у него свой есть. Вот этот, который «почему в одних трусах? В двух жарко!», а точнее «в одних жарко, поэтому я без них!»; и точно так же жарко Антону, потому что он никогда к такому не привыкнет. А казалось бы — пора, ведь третий месяц вместе живем, но, увы, такое зрелище, приправленное влюбленной (нет, слабое слово, но иных он не знает) идеализацией, крышу сносит фантастически вместе с несущими стенами, потому что нести, пожалуй, тут уже нечего. Только самого Антона скоро вперед ногами от фантомной кровопотери из носа, ибо слюней текущих не хватает ни на душ для этого поджарого торса, ни на помочить эти эстетичные щиколотки, ни обрызгать это идеальное лицо. Только другим — о, да, тот пролитый сок он не забудет — как красиво он стекал ручьем с волос по щекам к подбородку и капал-капал-капал на пол (у Антона просто руки кривые, хотя кое-кто, к слову, не жалуется). Антон вот так же таял по капельке, как мог — расплавился тогда, когда по приколу с Димасиком (экей его подружкой-хохотушкой) пялил через бинокль радостным ребенком в чужие окна, и это их «ха-ха, смотри, там ебутся!» подростковой шкодливости ради довела его лопоухую башку до пятого этажа, где ни штор и ни света горящего не видно — только абрис ляжек в приглушенном за дверцей холодильника (ха, жрет в час ночи!). И именно эта ветка экшен-событий во всем многоквартирнике его завлекла так, что «очей моих щенячьих не оторвать», и привела к тому... к чему привела, получается. — И ты опять? — вот к этому. К тому, что его дерьмовую пиццу, в готовке которой (и не только) он полный проф с окончанием двух первых букв в своем имени, а не соединительного союза, будут втихаря таскать в час ночи. В целом, соединяться он готов когда угодно, когда можно, а вот готовить — увольте! Но ради любви чего только не стерпишь — и блинчики в виде хуев, и фальшивое пение из ванной, и постоянно стоящий член. Антонов, естественно. Его хорни-детектор в последние полгода пищит безостановочно. О, да, прям как тогда: лампа в холодильнике не так быстро тухнет, как он думал, так что эти чресла с родинкой-сердечком (или это, блять, татуха?) узрел вовсю, и, кажется, они так его впечатлили, что заснуть он не смог до самого утра — а там у него по планам вообще-то и универ, и работа, и курсач, и... дом с биноклем. Лицо он его увидел на следующий, жуя попкорн (подавился) — и узрел свет в конце тонелля. Да, детка, это любовь с первого взгляда — ну, может, не любовь, но это страсть, это влечение и это минус голова. Ой, то есть головка. И голова. Все, цок-цок, потеряли пацана, это все она, пусть и в итоге не она, но Антон по гейским трекам, кроме стрыкаловских как-то не очень. По нудистам тоже. Или эксгибиционистам. Или нудистам? Господи, да не разбирается он! Он же технарь! Эй, парень из окна напротив, вам виндовс не переустановить? Позже он узнал, что у того макбук. И макдак в фаворитах. Блин, все-таки надо было туда устраиваться — пусть и без диплома о высшем. Еще чуть позже Антон столкнулся с ним в метро — странно было видеть его одетым (модно одетым). А потом на работе — ждал от него выебистый раф на ослином молоке с сиропами рода «сперма единорога» и «английский пот», но тот просто бахнул двойной эспрессо и ретировался прочь, оставляя Антона с температурой под сорок по ощущениям и с этим самым древним британским влажным диагнозом. На ладонях, потому что их пальцы соприкоснулись. Даже взглядом не стрельнул! Зато сейчас стреляет и контрольным в голову, потому что самоконтроль у Антона летит в ебеня, и хочется его прямо тут и прямо так, там и там, хоть где, всюду и везде, потому что такой он у него — самый красивый, самый ненаглядный, с прибабахом и тонкими приколами, треть из которых Шастун вообще не понимает, но отчаянно делает вид, что умный. — Будешь? — тянет кусок к антонову рту, а тот мотает головой. — Ну, тогда я сам. Интересно, как он с такими привычками все еще худющий? Сучара. Но любимая сучара. Та самая, которой любую дичь можно простить с большим энтузиазмом, любую эскападу и любой курьез — по хуям, пока он изваянием античным во всей своей красе стоит перед его глазами. Глазами, выжирающими каждый миллиметр: от этих легко вьющихся зачесанных до мизинцев ног, от крошки шоколадной на щеке до волосков на икрах. И каждую клеточку он бы зализал, закусал, облапал и каждый раз в разном алгоритме, потому что и суток не хватит для всех идей, которым суждено реализоваться. Суждено! И той, когда он по щиколоткам так пальцем вокруг косточки, а языком под коленку, а потом руками внутреннюю ляжки жамк-жамк, а потом ам за подвздошную и сжимать бока, водить носом вокруг до около, лобзать до мурашек и каждую капельку пота слизывать, пока тот теряется в треморе и ерзает по простыни. И той, когда он пихает что-то помимо пальцев внутрь, от кляпа во рту одно лишь мычание и слюна по подбородку, а он ее смачно слизывает без брезгливости; и той, когда они в тесной ванне вдвоем еле помещаются; и той, когда со шлепками; и еще той, когда со сливками; и еще… еще… Изврат, ох, какой же он изврат. Поехавший изврат. Его поехавший изврат. Собственный. И собственнически изврат к нему тянется, чтобы в губы впиться, чтобы слизать крошку от пиццы и чтобы прикусить, пока он, Арсений, стоит, застывший и освященный светом холодильника с куском в руках, и, не теряясь, отвечает, поддается, ластится и наслаждается. О, да, Антоново внимание ценно, как время — чем второго больше, тем больше будет первого, больше будет «их» двоих. Никогда не наешься вдоволь. Да, именно так. Языком по деснам и по зубам, пересчитывая каждый, потому что они и антоновы; им влажным по внутренней щек, потому что они тоже антоновы; и кончиком, самым кончиком, вдоль губ и к уголку, потому что да — и они антоновы. Весь этот человек — его: от пят до макушки, каждой клеточкой в его руках плавясь и каждым ласковым словом только для него; и, Господи, пожалуйста, он готов остаться с ним на руках до могилы. Но Господи тут никак, потому что Антон безбожно в нем — и речь не о пошлом, абсолютно нет. Ну, может, немного, когда прижимает его к подоконнику, толкаясь бедрами своим стояком, потираясь о чужой, сам скулит от накатившего вожделения, и это вожделение готовый разделить пополам. Антон с ним все готов разделить пополам — и кровать, и еду, и себя, и счета за счетчики, и свое время, ведь он уже предварительно скинулся с ним на жизнь. Скинулся еще тогда, когда чуть не скинулся со своего окна, потому что перевалиться сонным и дезориентированным с биноклем через подоконник оказалось проще пареной репы. Репу, кстати, они оба не любят. Но любят друг друга. Любят же? Антон точно любит. Арсения. Смех его фальцентный, переходящий на откровенный всратый ржач, громкость которого выше его стонов в оргазме, а в оргазме он, как тикток в наушнике для школьника, — без смущения и лишних предрассудков, не бойся, что мамка рядом на диване услышит, и включай. Но только не свет, потому что в тени ночной сверкать бледной коже пизже, и ты это знаешь, да, Антон? Так хорошо знаешь, как и все чувствительные точки на этом теле; знаешь, как языком от какой к какой родинки провести, куда первее целовать, а где прикусить; где пальцами погладить, а где шлепнуть, где сжать и разжать. Чтобы было громко и чувственно, чтобы все оно в алом с прожилками пастельных, потому что в постели кайфово сочетать страсть с нежностью. И Антон в этом хорош. Как и Арсений его, перманентно нагой и вечерами день через три бухой, и когда он пахнет вином, то Антон пьянеет тоже, потому что его взбалмошное «подшофе» с тягой к спонтанным финтам, желательно с участием шастуновской туши, дает полную перезарядку. Дает ее и то, когда он сосет ему самозабвенно, — прикрыв глаза и на коленях. Так вообще обнуляются все рецепторы, все мышцы расслабляются, а голова как-то сама очищается, потому что, кажись, с плеском спермы пропадает и вся дурь из нее. И вся эта дурь в итоге оказывается в Арсении — тому нравится мазаться в этом или глотать с концами. Блядство. Натур... гомосексуальное. И пусть. Хоть общество против, хоть маме пока ссышься признаться, хоть на улице не чмокнешь и еще миллион разных «хоть», да хоть облепить этими «хоть» всего Антона — все равно. Пока Арсений ему на начальника своего жалуется, пока он про преподов своих острым словцом плюется, пока он давится смешно чаем и пока он рядом тушей после душа сваливается, чтобы приластиться к мягкой руке котом наглым. Но зато таким счастливым. И именно такими они кажутся вместе в свете этого тупого холодильника, к которому Попов налево ходит три раза в неделю, пока Антон спит; кажутся такими влюбленными в час ночи без отчета времени; кажутся такими живыми. Через вуаль штор — Шастун заставил повесить, пока сам не повесился от своего «да увидят же, а это мое!» Его-его. Пусть расслабится. *** Антон никогда не забудет тот стыд: арсовы глаза батареей напротив прямо в бинокль. У парня, кажись, дальнозоркость. Заметил! Вроде ура, а вроде «мне пора», ибо степень неловкости устремилась в бесконечность, и бесконечно Антон готов был извиняться перед ним, сидя на коленях со сложенными ладонями. Он тогда собирался и уволиться, и отчислиться, и переехать, забиться в угол и сидеть за самобичеванием, потому что «блять-блять-блять, он все видел!» Вообще, это должен был говорить себе Арсений, но он после того дня начал нарочито включать свет и без зазрения все так же светить наготой. Типа смотри-смотри, мне только в кайф, я прокаженный — меня таким не возьмешь. Сука!? И вот с таким же словом в башке капсом он стоял за стойкой на работе перед одетым Его нагим Величеством со своими ушами — красненькими-красненькими — и своими щеками — розовыми-розовыми. Стоял с потерянными глазами и побледневший. И чуть не обжегся кипятком. Антон, конечно, надеялся, что тот его не узнал по одним кудрям — лицо-то биноклем было закрыто. Ну было же? Было или не было, он не знал, но зато были эти тупые приклеенные а-четыре (не Влады) к стеклам с разными надписями типа «бинокль-бой, как дела?», «мальчик-брокколина, сегодня я вернусь в восемь» и «кудряшкин-лопоушкин, не проворонь сороку!». И закончилось все это дело последним «напиши мне, XOXO» с поцелуйчиком и одиннадцатью цифрами с плюсиком. Наитупейшая история знакомства, как считает Антон. Но он за эту возможность и ухватился, и не жалеет, что яиц хватило. По крайней мере, звенеть от спермотоксикоза перестали — хотя тут как посмотреть. Лучше мимо кассы, естественно, чтобы лишний раз не сбиться в похоть. Или хотя бы просто сбиться мыслями, потому что ужиться с этим — о, боже, сложно. Но Антон привыкает день за днем — справляется и старается. Он не боится, что бытовуха убьет их — нет-нет, тут и рутиной не пахнет: каждый день что ни день, то прикол, что ни вечер — то не утро. А с утра они не видятся — Антон просыпается или в пять с криком «ай!», потому что его откатили и лягнули во сне так, что он половиной туши оказывается мимо кровати, или от арсовского языка в ухе, приправленного шлепком и фразой «я ушел, доброе утро и пока». Странные ощущения — непонятные. Еще более непонятно, как он умудряется так спать: поперек кровати или по диагонали, что, в целом, прикольно, но со своей ложкой дегтя. А как Антону-то дрыхнуть? А вот никак! Или привыкай, или тiкай, или покупай футон, а лучше сразу отдельную кровать, если хочешь комфорта. А с другой стороны — с персональной печкой спать пизже, теплее и круче, потому что можно с «хщхщхщ» зарыться в мягкие волосы, зацеловаться и о хуйне научной и около спросить взамен на мычащий ответ — Арсений даже в полусонном старается ему отвечать. И вроде даже старается не тырить кусок одеяла, но, кажется, у него плохо получается справляться с воровской натурой: то «ой, я футболки спутал», то «ой, так это была твоя тарелка», то «ой, это что — твое сердце?» Но Антону не жалко — ни одежды, ни еды, ни одеяла, ни сердца. Оно, по ощущениям, как раз-таки с появлением Арсения о себе и напомнило (неужели!), и только по его убийственной фибрилляции и гектическим цифрам давления он вообще осознал, как много упускал в жизни. Даже в той же бытовухе. Он же неприхотливый — шмотки разбрасывает, пол моет, когда в два часа ночью пришиблет внепланово, ест полуфабрикаты из Самоката или тырит булочки и сэндвичи на работе (срок годности же выходит!). А Арсений порядок любит — сам не убирается, у него только клининг, потому что «ты ж программист, готовлюсь заранее к богатой жизни на твоей шее», вешаясь на шее, и кнопкой своей так — ать — поддевая угол челюсти, и грех тут откажешь. — Надеюсь, я уволюсь! — пищит он, звоня из своей конторы, и удивительно, как его еще оттуда не уволили. — Как же хочется отчислиться! — но тут он не бакланит, и Антон его понимает. — Надеюсь, у нас будет болонка! — листая картинки собак в интернете. — Или лхаса апсо, название разъеб! — и снова меняет решение после следующей. — Нет, корги! Или ши-тцу… или… — Надеюсь, мы поедем смотреть на кратер в Туркменистане? — и это одна сотая его планов. — А на озеро в Антарктиде? — ебанешься. Может кому угодно показаться, что он легкомысленный — ах, если бы! В нем извилины закручены пизже кудрей Пугачевой, а сам он крутит-вертит Антоном как хочет, и тот на это даже не жалуется. Он все этим глазам простит. И опять же — может показаться, что Арсению насрать — нет. Совершенно нет. Но показаться может. Потому что он часто не знает, как и куда подступить, пытаясь больше приподнять настрой, нежели размазывать сопли по лицу; и лихорадочно теряется в поисках решения проблем. Антон болеет — надо пошутить про умирающего тюленя, прочитать все осложнения, перепугаться, а потом снова пошутить а-ля «ох, какой тяжелый случай» — ну пусть настроение появится. Но при этом высрать такое вместо второй пары, с которой он сорвался домой, предварительно сбегать в аптеку и купить в ней все гавно, которое подвернется: от аспирина до аскорбинки. И пластыри с принцессой, потому что «ну прикольно же». Он Антону не говорит, как переживает, но тот и так все знает. Он знает, что Арсений знает, но сам Арсений и не догадывается, что он, Антон, все знает. Он видит — Попов легко подмечает привычки, чувствует шастово настроение и не лезет с расспросами, если тот не в духе. Просто молча ложится рядом и смотрит, как тот студфайл лениво листает больше для вида, чем для дела. Но Арсений все равно не мешает. Хотя иногда может. Но только если Антон в настроении нормальном. У Попова своя классификация: а) супер-класс, можно помучать; б) пойдет, но шутить и лезть аккуратно; в) молчи или беги. Прелесть. Арсений знает его пищевые предпочтения, знает его аллергии — эмпирически, увы, оттого пересрал знатно, когда Антон припух нЕмНоГо, вбил тревогу и всю дорогу до клиники читал ему в интернете про анафилак. Пересрал потом уже Антон. Но ничего, этим глазам он точно все готов простить. Ладно-ладно, кроме измены — о ней он не думает! Зачем портить себе розовое будущее, придуманное им же самим перед сном, приправленное ежедневными модификациями и дополнениями, пока в кровати рядом Арсений сопит, уснув, как убитый? Незачем! — Я тебе нравлюсь? — и эти его ежедневные тупые викторины. — Ага. — Жизнь со мной в канаве или жизнь без меня, но с миллиардом долларов на карте? — Догадайся, — подмигивает. — Вечная молодость или я? — нет, у Антона таких пиздатых выборов придумать не получается. Да и Арсений нарочито всегда выбирает не его. Потом спешно меняет решение, приправив его коротким «шучу, конечно!» Антон же на самом серьезном всегда его и только за него. Уже тогда выбрал, когда впервые пошел с ним погулять — пожрать в кафешке и пива попить в баре, при этом оба заведения были в разных концах города — «чтобы мотаться было веселее, люблю метро, йуху!» А вот уже потом пошли эти их тупые диалоги в телеграмме со всратыми стикерами и то, как они стабильно срали фильмы в прокате, тыкали в человеков на экранах типа «эт ты, а эт я», сидя на последнем ряду, хохоча под шиканье людей вокруг. Ну кино реально было гавно — тут грешно не поржать для разбавления атмосферы. Им вообще везде было плохо — в хорошем смысле (оксюморон!): и в музее притворяться умными с «это Рубенс, он жёпы рисовал сочные, я шарю»; и в театре притворяться интеллигентами, а рыгнуть хотелось пиздец как (это кола!); и просто на улице таскаться, как два дебила, лед колоть массивными ботинками, и на крышу втихаря забраться, всратый закат пофоткать типа «давай, как будто солнце в ладошке или между ног». И случайно уехать автостопом в другой город на выходные (Маш, я смену отработаю, подмени по-братски, плиз), и как-то в этом городе у них все сложилось и получилось. Спонтанно призналось, что вот оно так и так, там и там, и все это «мы отлично друг друга понимаем», подслащенное фантиком из «еще и возбуждаем», подсоленное «я специально номер взял с одной кроватью» и поперченное «а я утыкал гандонами внутренний карман…». И вишенкой во всем этом кулинарном бесоебстве было «так это, блять, родинка или татуха!?» — Арсений так и не ответил, лишь сказал «лизни — узнаешь». И в первый раз Арсения попробовать на вкус было блаженством — Антон тут не боялся и брезговал; знал, что аллергии быть не может — только ложными экземами на шее и спине от губ и ногтей, и вот такое проявление атопического дерматита его более чем устраивало. И он сам устраивался между его прекрасных длинных ног при каждом удобном случае — раздевать ж не надо. — И давно тебе с голой задницей щеголять удобно? — выцеловывая ляжку с внутренней стороны. — Ммм, агааа, — растягивая гласные. — А что? — Ниче, я только за, — возвращаясь к своим делам. И да — до сих пор за. Удобно. Красиво. Прекрасно. Мило. Чертовски привлекательно. И без тени смущения — с килограммом доверия. Ох, и он до сих пор не жалеет, что вляпался. *** У них катастрофа или просто кратковременная истерика — Антон пока не понял, он только вернулся. Но Арсений одет. И нет, не в секси-шмекси наряды из интим-шопа, а в обычную бытовую футболку икс-икс-эль и потертые тренники с тремя полосками, спизженные с антоновой полки. С чем связано оно все — вот сейчас и узнаем. — У нас праздник? — оглядывая его с ног до макушки. — Нет, — буркает и выключает гречку на плите. Антон даже не знает — нахер он ее готовил, потому что в холодильнике еды навалом, и еще вчерашний оливье не съеден — приспичило обоим настругать. — А что тогда? — подходит сзади и зарывается носом в волосы. Обвивает руками талию. А этот черт вертится и убегает от касаний. С хера ли? — Антон не знает. Но надеется, что с ним поделятся, ибо тогда зачем он вообще тут? Не просто же для того, чтобы хуй в него забивать, ну. И тем, более, на него забивать. — Кому ебальник бить? — конкретно и к сути. — Себе набей, — признается. — Меня ждет угадайка, или я получу прямой ответ? Арсений на это выкручивается из объятий и разворачивается к нему, скрепляя руки крестом. Смотрит обиженно волной-убийцей, и Антон буквально чувствует всю серьезность — воздух словно тяжелеет. Он весь внимание, весь в предвкушении и ни черта не готовый срываться собирать манатки — ему некуда. Только на коврик у двери — выть и проситься обратно. Хотя Димка пустит, наверное, но у того самого личная жизнь только-только выстраиваться начала, а Антон там точно не к месту. Полиаморией его дружбан не страдает — наверное… Шастун на секунду представляет: буэ. — Мне чета показалось, что тебе не нравятся мои привычки, — выпаливает. — Так покрестись, Арсений, а, — закатывает глаза Антон. — Что ж ты все за меня решаешь? Тот рдеет и отворачивается. Открывает крышечку кастрюли и перемешивает кашу в ней. Долго перемешивает. Просто чтобы скинуть внимание на что-то другое. Вилка нагревается, потому что металл, и он, шикнув, отбрасывает ее. Берет новую и снова мешает несчастную гречку. Антон ждет ответ, но тот не торопится — мешает. На четвертой вилке подает голос: — Я задумался, все проанализировал и понял, что со мной жить невыносимо. — бубнит под нос. — И мне показалось, что тебе тоже невыносимо. Ты же поэтому второе одеяло достал и… — еще вспоминает, к чему хочет доебаться. — И ты три дня со мной не ужинал вместе. Нет, не катастрофа — просто кратковременный заскок. У него такое бывает — раз в неделю минимум. Обычно оно пустяк и решается тут же, ибо детерминанты всегда тараканят только в арсовой черепной коробке. Антон и это любит всем сердцем. Ну, вот этих усатых рыжих, которые «тыгдык-тыгдык» бегают и вроде бесить должны, а нет! Только распаляют и еще раз подтверждают, что антонов ментальный дихлофос работает на ура. Он им всем там — ух! — как в Китае турист. Трещите усиками и прячьтесь. — Еблан? — пялит в затылок. — Единственный минус — мой ежедневный стояк, но он бы и так был со мной, ходи ты дома хоть в шубе селедкой, вот поверь. Второе одеяло я достал, потому что уже ноябрь, и холодно, а мы как-то не крошки-японочки под сто сорок. А жрать я опаздывал, потому что у меня дедлайны на учебе горят, я же говорил, ты что — не слушал?.. Тот рдеет ушами — напросился на комплименты и рад, вот сукин сын. И пойман с поличным — Антон не расстраивается, конечно, но. — Да блин, я все помню, но, — выдыхает, — ты даже не целуешь меня перед сном. — Ты как в два ночи вообще чувствуешь это, чертила? — скалится по-доброму Антон. — Ты громко ходишь… — Шастун психует и выдергивает из его рук вилку. — Отдай. — Да ты трахнул эту гречку уже, оставь ее в покое, — он разворачивает его к себе. — Слушай, Арс, я ни дня не жаловался на жизнь с тобой и не собираюсь, потому что мне все нравится. — давит он. — Нет, ну иногда не прикольно просыпаться на полу, но я всегда смогу свалить тебя тоже, если потяну за торчащую ногу вниз. — переобувается, но знает, куда бить. — Иногда не комильфо, когда ты тыришь мои сырники ночью, но я умный — я покупаю с запасом. Иногда всрато, когда у меня болит башка, а ты орешь из ванной на ломанном английском свою Ариану Гранде (это Тейлор Свифт!), но я просто дверь в комнату такие моменты закрываю. — чешет затылок. — Еще мне иногда не нравится, когда ты подкрадываешься сзади или лезешь ко мне за работой, особенно, когда я копирую и… стираю… но я с некоторых пор все сохраняю после каждой строчки, чтобы больше такого не повторялось. И… мне продолжать?.. — Ты же со мной не ради секса? — тупо выпаливая со стекляшками в глазах. — Слишком большие жертвы, — прижимаясь к губам. — И я противоречиво хочу тебя сейчас обратно раздеть. А то мир будто пошатнулся, ну. Тот усмехается — победно усмехается. Потому что развел — ой, как развел, как и ноги свои сегодня разведет, и себя, и Антона доведет. Второго, возможно, до инфаркта, но это ничего: у него полчаса минимум смертьотвод будет, а потом просто ЭКГшчка поменяется, просто курить придется бросить и, может, соли меньше жрать. Но пожирать он привык глазами — вести по телу неотрывно, потому что тут магнетически, тут эпоксидкой застывшей и тут тягой и даже не бархатной. Он льет к губам мягко, очерчивая каждую кончиком языка, поддевает нижнюю и оттягивает. Играется, не спешит. Руками сжимает бока через ткань футболки, но не так, чтобы следы. Носом ведет по щеке, избегает губ, трется кончиком о кнопку. Ждет, пока Арсений сам сорвется — дожидается. Льнет, проникая в рот, вальсирует языком с Антоновым, всасывает его в свой и прикусывает. Ауч. И «ауч» от Попова, потому что по бедру шлепают — «без клыков, ну без клыков». Антон распаляется, запускает пятерню в смоляные волосы, ворошит их напрочь, выбивая из укладки, сам вжимается пуще, прогибая того в спине другой ладонью на пояснице — столбняк в последней стадии заказывали? Нет, потому что у Арсения мозги на месте и не отлетели — хотя тут как посмотреть. Заплывшим друг в друга сквозь пелену вожделения, в ярко-алом из-за которого губы, щеки, уши, и так они контрастируют на мертвецки-бледной коже, оживляя ее; и так Антон любит этот контраст, так любит, что не удерживается от зубов на тонкой шее, не удерживается от языка по ушной раковине и не удерживается от трения паха о пах. И запахом Арсения дуреет, потому что они всегда разные — они вместе баночки покупали для душа, вместе их друг на друга мазали. Вместе, вместе, все они вместе. И в этом месте им определенно мало площади, а гребанная гречка сзади еще и горячая, а обжигать Арсения он готов только дыханием, жечь только любовью, безнадежной и нокаутирующей. Ему тяжело, но он поднимает его; тот виснет всем телом, а сам довольный-довольный, носом у ушки теребит, дует в ушку и лижет ушку торчащую, и Антон трясется коленочками, трещит — то ли от возбуждения, то ли от тяжести. Он падает с ним на кровать, виснет сверху и снова целует, жадно и жарко, давит и глушит в себе его стоны, мычания — вот все то нечленораздельное, на что Арсений способен. Антон рукой под футболкой, задирая ее, оглаживает пресс, ребра. Он поцелуями к челюсти и вниз по шее, которую Арсений гнет красиво, подставляясь и довольно мурча, когда кадык ему лижут, когда под кадыком и межключичку. Антон вслепую по футболке языком, без координат в районе соска. Лижет, надавливая. — Покажи мне реакцией, где они, — шепчет хриплым, а сам смотрит таким отъехавше-заплывшим. Припадает к одному, мочит ткань слюной, — ее в достатке, — двигает кончиком, чувствуя, как он твердеет. Кусается и оттягивает, снова мажет и мажет, а Арсений от этого жмется, хнычет и ерзает. Ему тесно в одежде — если в обычной жизни; ему невыносимо в ней — сейчас. Антон двумя пальцами трет второй сосок, играясь с ним, пока его волосы жмут в кулаке, а стояком толкаются в живот, пытаясь вскинуть бедра. Но Шастун сверху лежит, и он не вес наркомана, и под его тяжестью хорошо-жарко и до капелек пота со лба и до мокрых трусов из-за предэякулята. — Блять, хватит, — скулит Арсений, легонько оттягивая за волосы. — Сними с меня это. Он усмехается и приподнимается на локтях. Смотрит на муть в арсовых, сглатывает. Смотрит на влажное пятно на груди от собственной слюны. Футболка светлая — и она просвечивает. Антон готов себя выжимать, как половую тряпку. Но только целует невесомо в лоб, в кнопку, в губы. И тянет фуболку, поддевая ее за край. Арсений вздыхает облегченно. И снова вздыхает, когда его ноги от тренников освобождают. А когда Антон следом тянет одежду с себя и жмется уже своим горячим телом — боже, все летит в тартарары, все центрифугой и вывихом хрусталика. По голой коже языком приятнее, по ней жарче, и очень холодит вдоль слюнных полосок. Антон покусывает ключицы, покусывает ребра торчащие, спускается к тазовой косточке, сосет ее до багрового. Поддевает зубами резинку боксеров, оттягивает и шлепает ей по животу. Трется щекой о член, хлюпая влагой в белье, смотрит, как быстро сокращается пресс; слышит, как стопы шаркают по постели. Лижет через боксеры — до одурения и гортанного стона. Обведя головку, по стволу к яйцам и обратно. К паховой складке и к ляжкам. Выцеловывая изнутри, потому что Арсению от этого хорошо, и потому что Антон эти ноги его любит щекотать. Волоски смешно вздымаются, и Попов елозит задницей по простыни забавно. Вот когда в наезднице по стояку — там не до смеха, там челлендж не откинуться за десять секунд. А сегодня Шастун его мучает — у них по очереди. Мучает так, что он места себе найти не может, что он дергается, пыхтит и жмется. Пусть жмется — Антону башку сносит от понимания, что это из-за него. Поэтому он прикусывает кожу на ляжке. Носом ведет к коленке и целует косточку выпирающую. Гладит по щиколотке, закинутой на его плечо — Арсений вообще свои конечности складывать любит. — Мы как сегодня? — Полностью, — отвечает сбивчиво. — Не медли. Ха, готовился.таки готовился. Капризничает — а Антону все равно. Он языком ведет по ноге к паховой складке, под белье языком проникая, тянет за кончик и поднимает глаза — облезлым мхом стреляет мимо цели — все расфокусировано в ебеня, и только лицо Арсения не двоится. — Боже, какой ты красивый. Пальцами дрожащими тянет боксеры, и Арсений стонет, когда резинка протирается о член, и снова стонет, но облегченно. И стонет в третий, громче, когда Антон предэякулят слизывает соленый, вбирает головку за щеку и посасывает. Языком мажет по уздечке до уретры и ввинчивается внутрь. Рукой по ягодицам гладит успокаивающе, потому что Арсений дергается и напрягается, спазмирует мышцами. А когда перестает жмурится и опускает взгляд, то супит брови и хнычет. Картина между ног хороша, и этого чуть ли не хватает, но Антон вовремя пережимает его у основания. — Бля-а-а, ну ты серьезно? — всклокоченный и размазанный по постели с нагой уязвимостью — то, ради чего Антон готов стараться. У самого яйца звенят, как ложкой по Фаберже, но он потерпит. Если его умолять будут и желать так страстно — да. Поэтому издевается еще, потому что хочет. Потому что любит. И пусть он голый для него — не новинка; пусть он голый — привычная бытовуха; все равно каждый раз раздевать его — с порога или нет — как новое кино. Потому что изгибы. Потому что эмоции. Потому что частота дыхания; потому что клокот на сонных; потому что оттенок щек. Оно всегда разное — с минимальной деталькой, выбивающейся из колеи — такой, которую только Антон невооруженным глазом подметить сможет. Или кончиком языка. Или пальцами. Или линией губ. И по линии губ он пальцем ведет, сам потирается грубым хлопком по нежной плоти, не может оторваться. Сложно. И скулит, когда приходится: чтобы тоже раздеться, чтобы за лубрикантом смотаться. Льет на пальцы, не жалея, греет и трет по анальному кольцу, и Арсений рефлекторно сжимается, скулит, голову откидывает, пошло ноги раздвигает шире. От пальца одного выстанывает, глотая жадно воздух, потому что его дурит от этого; а от второго и с подгибом срывает на вскрик — Антон все точки его выучил. Он проворачивает пальцы, хлюпая ими, сам гнется, чтобы поцеловать в рандомную точку, родинкой на теле обозначающей координаты. Расслабляет, отвлекает, пока ножницами фаланги разводит внутри мышечных стенок; покусывает соски, когда безымянный добавляет, и триадой давит на простату, остававливаясь. — Аммм, ну все-все, — невтерпеж. И Антону тоже невтерпеж. Поэтому он льет смазку на член, проходится ладонью по стволу, смешивая ее с собственной. Приставляет головку ко входу. Мажет мимо специально. Играется. Входит на треть. Выходит полностью. И давит улыбку в ответ на недовольство. И толкается резко до основания, шлепнувшись тазом о таз. Так, что Арсений орет матом и жмурит глаза до слез. Не вдыхает — не успевает. Скулит перманентно от толчков, мечется и трется затылком о влажную постель, весь потный, весь в мыле, весь тесный, горячий, влажный. И родной: голосом своим фальцетным под аккомпанемент шлепков и хлюпов, не перебивая, руками бледными к спине, чтобы обхватить крепко, вжаться короткими ногтями и ногами в судорогах, гимнастируя пальцами, чтобы перераспределить напряжение. Он током по крови до самых кончиков пальцев; он медом по ушам до треска в барабанной; он пеленой перед глазами до эстетического оргазма в своем полураскрытом рте со слюной стекающей, со слезами скупыми из поплывших глаз, с испаринами на лбу и влажными прядками, сбившимися на лицо. И он до любого оргазма. Когда выйти не дают, потому что жмут всеми мышцами к себе, сжимаясь вокруг и пережимая свой член между двух тел, чтобы запачкать обоих, изливаясь, вытягивая имя на баритоне. Антон скулит в ответ, жмется лбом в грудь и трясется, как осенний лист, выдыхает вяло и старается не упасть — не хочет его отдавить. Выходит с чвоканьем, падает рядом и трется макушкой об Арсения. Тот гладит вяло, расхристанный и залюбленный. И ему хорошо, Антон знает. И Антону с ним хорошо — так, что лишних слов не нужно произносить. Потому что они оба и без этого все знают. Где жизнь пополам — там и извилины, да?