Ежевичный маяк

Я почувствовал едва уловимый запах морской соли, ощутил её осадок на языке, глотке и попытался сглотнуть. Не вышло. Я слышал шум волн, беспощадно разбивающихся об острые шершавые камни, образующие побережье, на котором и находится мое существо. Хотя откуда мне знать? Я совершенно не помню, как я сюда попал, не помню, пришёл ли я сам или меня привезли сюда. Не помню, где вообще на Земле находится это место и знает ли о нём кто-либо ещё кроме меня. Я и не помню, кто я такой. Да и моря я не вижу, могу лишь догадываться о том, что оно есть, чувствовать его характерный запах, слышать шум, который оно издаёт, возможно даже жалобные крики белоснежных чаек, потрулирующих беспокойную гладь воды в поисках аппетитной рыбы. Меня окружили холодные стены, неожиданно не окрашенные в слепяще-белый цвет. Тусклые, немного выцветшие, цвета ежевичного сока, они запечатали меня внутри здания, оставив без возможности уйти, сбежать, бросив одного без памяти с единственным напоминанием о реальном мире по ту сторону кирпича в виде потрёпанного , немного пожелтевшего буклета в руках, информируещего о скором концерте и представляющего на нём бесценную музыку величественного органа с золотистыми массивными трубами. И даже ничего совершенно не понимая и не помня, внутренне я отчего-то очень расстроился и огорчился, словно сейчас мне сообщили неприятную новость. Наверное я просто опечалился из-за осознания, что эту самую „музыку“ моё нутро никогда не познает, струны души не натянутся от распирающего восторга и восхищения, свойственного человеку, ведающего, что это, „музыка“, в глазах не пробежит голодная искра от переполняющих чувств и эмоций, тормощащих где-то в глубине оболочки из костей, лент мышц и кровавой сети что-то по-настоящему живое. А откуда мне знать, что делает с телом музыка? Не помня ничего, понимаю ее концепцию интуитивно? Будто бы я родился с необходимым знанием в глубине головы где-то в зоне между ушами. Горечь разлилась по венам, подкатила к глазам, что стали неприятно щипать и намокать. Сквозняк, который присутствовал здесь с момента моего появления, как мать с новорождённым существом, теперь неприятно резал органы зрения. Я моргнул, тут же сбрасывая с себя эти ощущения раздражения и холода, влагу, скопившуюся между ресницами и окутавшую меня в размытую реальность. Стало лучше, но пальцы всё равно в неком отчаянии сжали несчастный буклет, как если бы это помогло нащупать органную музыку. Увы, так это не работает. Даже не зная ничего о том, кто я и откуда, я прекрасно это осознаю. Принимаю смирение и делаю первый шаг вперёд. Передо мной развернулась потрёпанная, старая, местами расколотая временем и душным моорским воздухом спираль лестницы, конец которой уходил куда-то наверх. Абсолютно не имея никаких перил, за которые стоит держаться у привычных лестниц где-то в домах( а стены здесь были узкими, сжимали ступени плотно с двух сторон, как тиски), она манила меня подняться и узнать, что наверху. А там точно что-то да материализуется, как только моё существо настигнет последнюю ступень - закон того, чего достигает наше зрение и восприятие. Ноги ощущались ужасно тяжёлыми, плечи ссутулились, заныли, будто на меня накинули жёсткий и большой мешок с щекочащей ноздри мукой. Неприятно. Но я заставил себя разогнуть спину, заставил себя сделать шаг в сторону единственной возможности не оставаться на месте. Ещё шаг. И ещё один. Ноги ступали уже не по ровному шершавому и пыльному полу, а неторопливо и аккуратно поднимали меня выше, подальше от начала лестницы, приближая постепенно к её концу, если он всё же существует. А существует ли? Я даже остановился, поражённый такой внезапной мыслью. Действительно, есть ли вообще конец лестницы? Есть ли смысл подниматься дальше, совершенно не ведая, существует ли то место, конечная точка, куда стремится моё тело? В горле неприятно запершило, ежевичные кирпичные стены замерцали, зарябило в глазах. Нет, на месте оставаться не стоит. Двигаться, двигаться, идти вперёд, даже если лестница бесконечна, иначе тело порастет мхом, иначе внутренности и кости оплетут мясистые мёртвенно-бледные грибы, питающиеся остатками жизни, иначе пыль въестся в кожу и навеки станет её частью. Это нежеланное будущее не должно стать таким завершением моего существа! По крайней мере не сейчас, когда мои мышцы всё ещё работают, толкая тело вперёд, когда голова ещё может рассуждать, мыслить, когда уши всё ещё могут слышать уже тихий шум моря, а глаза могут видеть эти построенные из кирпича стены, окрашенные в цвет раздавленных, перемолотых ежевичных ягод. Даже язык всё ещё способен на себе привкус соленоватого морского воздуха. Останавливаться нельзя. Выход есть только в движении по лестничной спирали. Ещё шаг. И ещё один. Двигаться, идти, только идти вперёд, поднимая наверх! По полотну кожи даже пробежался озноб, хотя до этого мне было совершенно не холодно. Да и тепла я не ощущал... А возможно( и что больше похоже на правду) я просто не придавал этому никакого значения. Волосы на затылке слегка приподнялись, словно их взъерошил поток ледяного воздуха, так непохожий на тот душный и морской, ощущавгмйся совсем недавно. Что это? Что за непонятное и тревожное чувство? Почему вдруг что-то внутри под рёбрами сжалось, забулькало, а во рту появился неприятный горьковато-кислый привкус? Отчего-то меня стало волновать понимание, что как только я продвигаюсь на одну ступеньку вперёд, пройденный мной путь сразу же скрывается дымчатой тьмой, словно и вовсе исчезает, и стоит лишь сделать шаг назад, моё тело провалится в едкий сумрак, а ноги под собой ощутят лишь пустоту и не смогут достичь поверхности ступенек, которые, казалось бы, должны были стать для тела опорой. Жуткий страх сковал меня, не позволяя повернуть голову и посмотреть себе за спину. Теперь пути назад точно нет. Как если бы меня это могло успокоить, я сдал буклет в руке снова, сильнее, чем в прошлый раз, и даже стало стыдно: он теперь наверняка ещё более потрёпанный и смятый, чем был до этого. Захотелось попросить прощения, будто бумажка была живым существом, но я не стал. Постарался забыть всё и перестать так много размышлять, вновь заставил себя идти вперёд. Искушение и соблазн посмотреть за спину не должны меня отвлекать. Идти только вперёд, по лестнице вверх, подниматься всё выше и уходить всё дальше от начала в неимоверном предвкушении достичь наконец конца. Что будет дальше меня пока не волнует. Не желаю об этом думать. Все эти странные мысли итак меня изрядно истрепали, так что теперь я ощущаю слабость и опустошение внутри клетки из рёбер, где что-то так сильно бьётся, напоминая о себе. До этого момента, когда вдруг стало немного светлее над головой, я думал, что даже и без каких-либо окон видно было всё без исключения. Каждому существу свойственно ошибаться в той или иной степени. Над головой робко замерцала первая на моём непродолжительном пути лампочка, моё тело окутал мягкий желтоватый свет. Цвет стен даже стал немного ярче и сочнее, но всё равно продолжил отдавать старостью, немного тоской и чем-то серовато-тусклым. Помыть бы их, очистить от пыли! Я бы непременно это сделал, будь в моих руках что-либо для очистки. Волнение лишь сильнее верилось мне в желудок, и бедолага вновь сдался, когда внезапно мой взгляд впился в располагающуюся передо мной дверь. Дубовая, окрашенная белой краской, которая правда уже почти слезла, открывая участки тёмного натурального дерева, напоминающие открытые раны, она так и тянула меня поддаться вперёд, ухватиться за матовую золотистую ручку, дёрнуть, проверив, заперта ли она на самом деле, потому что выглядела дверь точно неприступной и закрытой. И я поддался собственному искушению, проиграл своему любопытству, решился и, взявшись за ручку, потянул на себя. За дверью оказалась просторная комната, освещённая сразу несколькими лампами, с такими же еживичными стенами из кирпича и таким же плоским, серым, покрытым слоем пыли, полом, пустая и одинокая. Так я бы её описал, если бы прямо посреди этой комнаты не увидел высокую тощую фигуру в строгом костюме, напоминающий тот, что надевают дирижёры, руководящие концертом. Откуда я знаю, кто такой дирижёр? Рука снова сдала буклет. Незнакомец смотрел прямо на меня, улыбался, словно знал, что я непременно открою дверь, загляну, как любопытная мышь. При свете ламп его кожа вдруг показалась мне бледной, словно её изрядно натёрли мелом, глаза - сочно-медовыми, немного насмешливыми и изучающими меня так же, как и я изучал его в ответ. И выглядел силуэт настолько гормонично и отчего-то правильно, будто он был предназначен для нахождения именно в этой комнате, стоять сейчас именно в этом костюме, чёрном, как пугающий меня сумрак. На нём резко выделялись лишь ровно 44 чёрточки на правом рукаве золотистыми нитками, ровные, аккуратно сделанные, старательно и заботливо. Интересно и до удивительного знакомо. — Так настойчиво рассматривать человека совершенно неприлично!- голос фигуры зазвучал мягко, немного оживлённо и задорно. По телу пробежала дрожь. Незнакомец продолжал все так же стоять посредине комнаты, улыбаясь, ровный и вытянутый, как струна виолончели. Я так привык к относительной тишине, что его речь показалась мне громких хлопком, болезненно прозвучавшим прямо возле чувствительного уха. Лицо даже поморщилось, будто ощутив боль. — Прошу прощения,- звук собственного голоса поверг меня в ещё больший шок, чем появление на моём пути загадочной двери с комнатой позади неё и незнакомой фигуры, которой быть не должно было в здании среди моря. Я отчего-то чувствовал, что должен был быть здесь один. Ошибся. И даже не знал, ощущал ли я облегчение или тревогу, принимая факт наличия здесь кого-то ещё. Кого-то такого же живого. Кого-то, кто так же способен размышлять и издавать понятную человеческую речь. Человеческую... Откуда мне знакомо, что такое „челоческое“? В грудной клетке что-то забилось сильнее, разгоняя жидкость по телу, раскаляя кожу, которая , возможно, лишь чудом не плавится, как воску у горящей свечи. Дышать стало тяжелее, но из недр горла, менее громко, чем раньше, вновь зазвучал мой голос. Такой родной, но в то же время чужой, словно не мой: — Ты человек? Незнакомец улыбнулся чуть шире, даже ,казалось бы, издал смешок и заговорил снова: — Конечно! Как и ты, такой же человек! Моё ноющее изумление росло и крепло всё больше. Человек... Знакомо... До жгучей боли среди рёбер знакомо! — Я человек? Фигура, стоящая посреди комнаты, удивилась, и это я заметил по приподнятым бровям цвета тусклой меди и едва ли видимому вздрагивания силуэта. Сказал что-то не так? Такая перемена в его эмоциях отчего-то показалась мне совершенно неестественной, словно силуэт не должен себя так вести. Хотя откуда мне знать, что свойственно другому существу? Как я могу судить о ком-либо, если сам не понимаю, кто я такой, как нужно себя вести и что есть норма для меня самого? Внезапно в воздухе зазвенел немного хрипловатый смех незнакомца. Совсем незлой, несмотря на то, что внешне его фигура напрягала меня, да и разговаривать от мог так же, как и моё существо, понимать, что отвечаю ему я. Поразительно. Глаза человека с 44-мя чертами из золотых ниток на одном из рукавов, казалось бы, заблестели. Возможно он просто немного подался вперёд,а свет лампы над его головой осветил его лучше, выхватив из тени. Силуэт внимательно посмотрел на меня: — Если не человек, то кто тогда? — А я могу быть кем-то другим?- вопросом на вопрос отчего-то ответил ему я, не смея отвести от его изображения взгляда, не смея пошевелить даже кончиками пальцев, которые горели, как охваченные паром от кипятка. Сам незнакомец немного страшил меня и при этом притягивал и завораживал, вызывая в глубине черепной коробки несоответствие, странный диссонанс, путаницу. Казалось, что в области головы за глазами даже что-то захлюпало,неприятно, раздражающе. — Ответить на этот вопрос способен лишь ты сам!- силуэт в чёрном концертном костюме почти незаметно дёрнул плечами. Его ответ вызвал лишь в моем существе ещё больше вопросов. Но задавать их я не решался, боялся, что они вдруг спугнут единственное разумное кроме меня создание. Где-то среди кирпича, пыли, старых ламп прогремел звонкий механический, немного стрекочущий вой старых маятниковых часов. И было так громко, словно часы огромной скалой стояли прямо за моей спиной, что было невозможным, ибо я помнил о пустоте этой комнаты. Часы? Я правда знаю, как они выглядят и что это такое? А для чего нужны эти самые часы? Не помню... Не помню, не помню! — Нам уже пора!- голос незнакомца пошатнул меня, я будто очнулся ото сна, вырванный толчком в бок или в плечо, изумлённо моргнул, постепенно осознавая, что человек с 44-мя золотыми чертами на костюме направился в мою сторону. Мне казалось, я должен был почувствовать панику, занервничать, но меня обнимало странное спокойствие. Его бледные пальцы сжали мою правую ладонь, и на моей руке сверкнули штрихи золота. Он потянул меня за собой обратно к лестничной спирали, и я наконец оттаял: — Куда?- вопрос прозвучал, возможно, довольно поздно, поскольку мы уже успели оставить комнату позади и продолжить начатый мной путь. Человек, которого моё существо окрестило простым прозвищем „44 черты“ даже не повернул в мою сторону головы, лишь ответил мне: — Как куда? Конечно же наверх! — А там что-то есть?- во мне вновь взыграло любопытство, будто у кота, пушистого и наивного, увидевшего знакомую и интересовавшую его ранее добычу. „44 черты“ потянул меня, казалось, сильнее, задорно посмеявшись: — Увидим, когда дойдём! — Мы сможем дойти? — Сможем! Я совершенно не внимал его уверенности, совершенно растерялся, но позволил ему дальше вести меня за собой. Даже казалось, что если бы его сущность отпустила мою руку, оставила меня позади, дав возможность самостоятельно идти вперёд, ноги бы не удержали тело, и я бы рухнул вниз на ступени, наверняка больно ударившись. Незнакомец будто давал сил моему каркасу из костей, крови и мышц, и оттого я далее даже не представлял, что будет, если он прекратит сжимать мою ладонь. Только бы не отпустил меня! Главное поспевать за ним и ни в коем случае не потерять буклет. Он важен, и дорог, и стал частью моего существа. И тут волосы на голове встали дыбом, грудную клетку словно сдала огромная воронья лапа, когтями впиваясь в межрёберные промежутки и проникая в лёгкие, отчего я смог выдать лишь восхищённый, слабый хрип. Руки задрожали. „44 черты“ издавал смесь звуков неразборчивых и по отдельности наверняка странных, непонятных, но чередуясь друг с другом, они сплетались во что-то прекрасное и чарующее, заплетались в настоящий узор, витиеватый, красочный, в сеть, сковавшую мой ум и мое тело. Я осознал чем-то внутри, что смесь этих звуков родна для меня и знакома. Ответ о том, что я слышу, осел на языке, однако я не мог озвучить свою догадку ни вслух, ни мысленно. И картина окружающего стала боагодатна, как сон, и сумрак уполз незаметно в щели меж кирпичами. И словно тяжесть собственного тела перестала ощущаться, оно отпускало что-то, таившееся и прячущееся внутри. Мои чувства... Так дивно! Будто уловив мои мысли, „44 черты“ усилил звуки, и я не смог сдержать более восхищения. Прошу, это так невероятно! Я сжал его руку сильнее, молча умоляя его не прекращать, продолжать, продолжать! И он продолжал, подкармливая мои зашевелившиеся, как оттаявшие от мороза птицы, эмоции. Невероятно! Удивительно! Моё существо настолько было заворожено звуками, что сперва даже не заметило картины, всё чаще появляющиеся по пути, двери, бледными пятнами проносящиеся мимо меня и моего путника, всё ещё ведущего моё тело наверх по лестнице. Однако мерцание новых предметов, до этого не замеченных мною прежде, стало будто невыносимым, невозможным к игнорированию, и боковым зрением глаза́ стали улавливать и каждую мелькнувшую дверь, имеющую свои уникальные признаки в виде более открытых участков натурального дерева, или отсутствия матовой золотистой ручки, или степени выглядывавшего из-за них пространства. И каждую картину, объятую золотистой витиеватой рамкой, словно пламенем, более тусклую или более яркую, слегка накренившуюся или ровную, висящую прямо на стене, прикрывающую за собой кирпичную кладку, или упавшую когда-то на ступени, однако все они изображали одно: человека, который мне знаком. Человека, мягко улыбающегося, держащего меня за руку и ведущего вперёд, тешащего мои внутренности прекрасной игрой собственного голоса и дарящего уверенность, что всё хорошо. И я улыбнулся. Улыбнулся, обнимаемый счастьем, как молодь, наконец раскусившая и распробовавшая прекрасный мир. Улыбнулся, расшевелившись и убежав от когда-то ползущей за мной темноты и тревоги. Моё нутро ребячески всему радовалось, а тело сперва и не заметило другого человека, ласково приоьнявшего меня за плечи. Я немного насторожился, направив взгляд в его сторону, но по-прежнему не ощутил ни страха, ни волнения, что были моими единственными спутниками в самом начале моего пути. Как ни напрягался, а занервничать не смог. На меня в ответ смотрели виданные прежде сочно-медовые радужки глаз, словно яркие пятна краски, выделяющиеся на бледном лице вместе с рыжеватыми бровями. Мои плечи сжимали тонкие, такие же бледные пальцы, не нарушающие целостности моего тело и не внушающие недоверие к незнакомцу. На меня глядел ведущий моё существо за правую руку „44 черты“. Однако в то же время это был не он. Об этом мне чётко и ясно говорили и костюм его, белоснежный, гладкий и ровный, отдающий чем-то сладковатым на запах, и то, что меня всё ещё тянули за правую руку. Такой вид его создания будто вверял мне о приличности, аккуратности и чистоте духовной. И пусть я не имел возможности в полной мере описать то, что ощутил, глядя на его образ, самому себе, мне стало совсем спокойно. Внутренности перестали стискивать невидимые холодные когти, противное и явно лишнее бульканье и хлюпанье где-то внутри прекратилось. Стало ещё легче, чем было до этого. Незнакомец в белом концертном костюме поправил свою рыжую прядь, вылезшую на левый глаз, а затем практически невесомо, будто не способный к иному, поправил и мою, и на рукаве его заблестела в свете ламп золотистая брошь в виде скрипичного ключа. Скрипичный ключ... Я вновь ничего не помня, понимаю, что это такое? Удивлению моему давно пора иссякнуть, однако запасы его во мне были словно бесконечными. И я отчего-то был этому рад. Увлёкшись новым знакомством, я и не почувствовал, как „44 черты“ остановился, внимательно наблюдая за мной и незнакомой фигурой. А неизвестный мне человек в белом, которому мой разум прикрепил так же странное, но ассоциируещееся именно с ним, имя „Скрипичный ключ“ немного подтолкнул моё тело вперёд. В то же время, будто мысленно понимая его, „44 черты“ вновь потянул меня за правую руку. Хотелось спросить их обо всём, но я не стал. Моё существо обволокло стойкое желание просто продолжить путь наверх, и я не смел вырваться из этого состояния. Идти, только идти вперёд. Теперь легче. И буклет теперь перестали сжимать. И я пошёл. Продолжил шевелить ногами, переступая с одной ступени на другую, ведомый человеком знакомым и этим же человеком, пусть и в ином одеянии, подталкиваемый приободряюще сзади. Меня не оставят одного уж более. Нутро моё ощущало такую сладостную лёгкость, будто меня вели не люди, а высшие чистые создания, да и я не чувствовал себя человеком, хоть об этом факте мне рассказал „44 черты“. Вновь зазвучал нежный его голос, возвращая слегка успокоившийся восторг в мою голову, а такой же голос второго моего путника слился с ним в прекрасное... А за ними начали эхом от стен отражаться и другие голоса, звенящие за моей спиной, как и звуки шагов сотни других личностей. Мне почему-то верилось, что это были именно разумные существа. Прямо как я, как „44 черты“ и „Скрипичный ключ “. Хор, нитью обвивающей моё тело и ум, так чудесен! Глаза ослепил яркий свет, не похожий на тусклое свечение ламп. Широкая бетонная лента потолка и пола со ступенями резко пропала из-под ног, уступая место обширной площадке, окольцованной прозрачным материалом. Сердце замерло. Я увидел небо со слегка сероватым дымчатым пухом, лениво рассекающим бледно-голубой простор в виде рваных клочьев, напоминающих шерсть животного, оторванную во время боя. Я увидел диск Солнца, колющий мои органы зрения болью при долгом рассматривании. Я увидел опасно шипящее внизу море, тянущееся отчаянно вверх и, разрчаровываясь, открывающееся обратно в тёмную пучину. А ещё я увидел где-то на горизонте отблеск величественных золотистых труб , мерцающих в лучах, услышал... Услышал её... Музыку... Я услышал её! „44 черты“ и „Скрипичный ключ“ взяли меня за руки, и я благодарно заплакал, ведь от волнения не смог бы сам устоять на месте. Чудесно...! Я сидел в мягком кресле в чёрном концертном костюме, дрожа от счастья, и видел отблески золота.