Мой милый лотос

      От шума болела голова и дёргался правый глаз. В главном зале поместья Пристани лотоса было слишком много людей. Хохот, звон фарфора, весёлые беседы. Это всё раздражало. Хотелось уйти от этого места как можно дальше, но что делать, если ты виновник торжества и не можешь позволить себе самовольную отлучку? Хотя, кто сказал, что он не может? Он имеет на это полное право, потому что он виновник торжества.       Цзян Чэн вышел на улицу, заранее предупредив об этом Цзинь Лина и попросив того присмотреть за гостями. Отказать дяде парень не мог, поэтому вместе с Лань Сычжуем и Лань Цзинъи пообещал не уходить далеко от Главного зала. Вдруг кто-нибудь из приглашённых по пьяне решит учинить погром в Пристани лотоса?       Тёплый ветер мягко дул в лицо, освежая и постепенно приводя мысли в порядок. Боль в висках стала менее резкой. Глава Цзян неторопливо шёл по дорожке, заложив руки за спину. Попадающиеся на пути слуги и ученики отвешивали почтительные поклоны, на что Ваньинь лениво кивал им в ответ. Вскоре мужчина добрался до места назначения.       Величественная плакучая ива развесила над зеркальной гладью озера свои зелёные косы, кончиками листьев выводя на воде ровные круги. Ствол дерева за раз не смогли бы обхватить и шесть взрослых мужчин, взявшись за руки. Берег устилался ковром из молодой травки и мелких жёлтых цветочков. На сотни ли вдаль взгляду было не за что зацепиться: кругом свои владения по-хозяйски раскинула водная стихия. На спокойной глади озера мерно покачивались белые лотосы, цветущие в Юньмэне почти круглый год. Лодочников, детей и других шумных существ здесь не было, что являлось жирным плюсом этого укромного местечка.       Чуть позади ивы располагалась белокаменная беседка, украшенная дикими вьюнами, но Цзян Чэн направился не туда. Он приблизился к дереву, немного постоял, с наслаждением вдыхая свежий воздух, и опустился прямо на землю у кромки воды. Надёжно скрытый зелёной завесой из тихо шуршащих на ветру веток с пышной листвой, глава Цзян наконец мог вздохнуть спокойно. Здесь его никто найти не сможет. Здесь его никто не будет трогать с вопросами о будущем ордена, пожеланиями долгих лет жизни и прочей ерундой, которую положено говорить имениннику в день его рождения.       Подготовка к празднику и приём гостей являлись чересчур изнурительным процессом, поэтому, устало прислонившись спиной к шершавому стволу ивы, Цзян Чэн прикрыл глаза. Грудь равномерно вздымалась, мягкие ресницы мелко дрожали, подобно крыльям бабочки. Тишина, покой и никаких людей вокруг — что может быть прекраснее?..       Спустя некоторое время тишины, Цзян Чэн внезапно произнёс, намеренно громко:       — Глава ордена Лань, почему вы покинули праздник? Вам пришлось что-то не по нраву?       Почти бесшумные шаги замерли позади ивы, будто их спугнули слова. Если не прислушиваться, то было почти невозможно уловить этот осторожный звук крадущихся шагов, но у главы Цзян, как у человека, занимающегося самосовершенствованием тела и духа, был отменный слух. Да и эти шаги А–Чэн мог отличить от сотни других даже в шумной толпе.       Голос Сичэня прозвучал достаточно близко, но и не над самым ухом, а в некотором отдалении. В словах, которые он проговорил, слышались нотки растерянности и неуверенности:       —Вовсе, нет. Всё было прекрасно, вы отлично постарались... Я лишь захотел подышать свежим воздухом.       Мужчина не думал, что его присутствие так быстро рассекретят.       Ваньинь, не открывая глаз, усмехнулся и ответил чуть тише:       — Это моя отговорка. Так позвольте узнать, каковы же ваши истинные мотивы?       Лань Хуань немного помолчал, а после решительно проговорил:       — Я хотел поздравить тебя с днём рождения.       Цзян вскинул тонкую бровь и насмешливо хмыкнул:       — Разве ты уже не сделал этого раньше?       Для них было вполне привычно вот так быстро отходить от формальных обращений, когда вокруг больше никого не оставалось.       Глава Гусу, подбирая слова, медленно заговорил и с каждым словом его голос звучал всё ближе:       — Да, но... Тогда перед всеми этими людьми я был вынужден поздравить тебя лишь как уважаемого главу ордена Юньмэн Цзян. А теперь мне бы хотелось произнести пожелания в адрес моего Ваньиня, которого я так нежно люблю. Разрешишь?       Когда Цзян Чэн наконец открыл глаза, Лань Сичэнь уже сидел на коленях рядом с ним, аккуратно расправив свои белоснежные одеяния. А–Чэн уже давно не видел этого человека перед собой на таком близком расстоянии. Сейчас он мог без труда разглядеть янтарную радужку глаз, пересчитать все–все реснички до последней, ощутить аромат благовоний с запахом лаванды, которые Хуань возжигает в своей комнате в Гусу перед сном...       Во время официальных переговоров и встреч на собрании орденов они, конечно, не могли себе позволить даже фамильярные обращения друг к другу. Только "глава ордена Цзян" и "глава ордена Лань". Что уж уже говорить о чём-либо большем?       В романтических отношениях они состояли уже больше пяти лет и многие знали об этом, однако мало кто одобрял. Лань Ванзци с его супругом Вэй Усянем, Не Хуайсан и ещё некоторые люди были "за", но вот такие, как Лань Цижэнь...       "Как главы таких именитых орденов могут быть обрезанными рукавами?! Немыслимо!!"       Ох... В конечном итоге, Сичэнь и А–Чэн приняли решение не выражать свои чувства на публику. Так было проще: они не мозолили окружающим глаза, а окружающие не ругали их. Разве только за глаза, но это уже мало волновало.       Услышав последнюю фразу Хуаня, Цзян Чэн невольно замер. Подобные слова вгоняли его в краску даже спустя многие годы. И сейчас мужчина в фиолетовых одеждах, утеряв прежнюю язвительность, просто смущённо кивнул, любуясь тем, как на губах Первого нефрита расцветает лёгкая ласковая улыбка.       На самом деле, Цзян Чэн был не сильно удивлён появлению Лань Хуаня в своём укромном местечке: он давно предполагал, что тот последует сюда за ним. Они редко виделись наедине, поэтому такие моменты ценились дороже золота. Когда можно было без стеснения говорить друг другу милый бред, не боясь получить волну отвращения и косых взглядов в свою сторону. Когда можно было сидеть непозволительно близко, зная, что их никто не потревожит. Когда пальцы рук и кроткий шёпот сплетаются воедино, и эту идиллию никто не нарушит.       Тем временем Сичэнь извлёк из складок своего белоснежного ханьфу что-то маленькое, мельком блеснувшее под лучами солнца, которое с любопытством заглядывало в пространство между ветками плакучей ивы. Заинтригованный Цзян Чэн подался чуть вперёд, намереваясь разглядеть что же там прячет Лань, но Хуань тут же аккуратно зажал вещицу в кулаке и с хитрой, почти лисьей улыбкой попросил:       — Закрой глаза.       Глава Цзян прищурил глаза, выражая некое недовольство, но почти тут же повиновался и плотно сомкнул веки, ведь не хотел портить сюрприз. На самом деле, он ненавидел то, о чём не знал заранее, но ради возлюбленного вполне мог потерпеть. А Сичэню просто нравилось, как А–Чэн мило морщит нос, когда понимает, что совершенно не имеет представления о том, чего стоит ожидать от той или иной ситуации. В такие моменты Ваньинь выглядел напряжённо и несколько беззащитно, а ещё он забавно хмурил острые, словно мечи, брови, из-за чего над переносицей образовывалась складочка. По ней хотелось бережно провести пальцем, дабы разгладить её.       Наглядевшись вдоволь, глава ордена Лань наконец решил действовать, собрав всю храбрость в кулак. Он, хоть и был человеком отважным, и мог не поведя бровью уничтожить целый отряд из лютых мертвецов, но, когда дело доходило до этой неприступной и строгой персоны в фиолетовых одеяниях, Хуань будто снова становился неопытным пятнадцатилетним мальчишкой.       Цзян Чэн, в свою очередь, с закрытыми глазами мог полагаться только на собственные ощущения и слух. В следующий миг мужчина почувствовал, что человек рядом с ним оказался максимально близко: его запястий коснулась ткань чужих одежд, а после — шею А–Чэна обняло нечто тонкое и холодное. Едва заметно вздрогнув от резкого перепада температур, он нервно сглотнул. Ох уж эти сюрпризы!       — Можешь открыть глаза, — негромко разрешил Сичэнь.       Когда веки Цзян Чэна распахнулись, внезапно Лань наклонился к лицу мужчины и оставил на его щеке осторожный поцелуй, полный нежности, и с ослепительной улыбкой добавил:       — С днём рождения, Ваньинь.       Отчаянно краснея, и не в силах произнести ни слова, Хозяин Пристани лотоса опустил взгляд и его глаза изумлённо округлились. На его шее теперь красовалась тонкая цепочка, на которой висел кулон... В форме лотоса. Цветок был выполнен из серебра рукой искусного мастера. Тонкую ювелирную работу было видно невооружённым глазом даже человеку, который особо не разбирался в искусстве, коим, к своего стыду, являлся Цзян Чэн: в центре нежного цветения находился аккуратно закреплённый в объятиях металла голубой камешек нефрита, напоминающий кусочек ясного неба.       Аккуратно держа подвеску двумя пальцами, А-Чэн не смог сдержать восхищённого вдоха.       — Кулон был сделан на заказ у одного известного мастера, — прокомментировал его реакцию Лань Хуань, с улыбкой наблюдающий за поражённым выражением лица напротив. — Я долго думал, что именно лучше тебе подарить. Вариантов было много, но мне хотелось, чтобы вещь всегда была при тебе, поэтому я решил, что кулон идеально подойдёт. К сожалению, эта мысль пришла мне в голову довольно поздно, и я до последнего боялся, что мастер не успеет закончить работу в срок. Но он успел.       Глава Цзян растерянно покивал на услышанные слова, внимательно разглядывая подарок. А когда он наконец поднял голову, его щёки покрывал лёгкий милый румянец, а уголки губ смущённо приподнялись в неуверенной и неловкой, но крайне довольной улыбке.       — Я знал, что подарок от тебя будет самым лучшим, — тихо проговорил мужчина с искрящимся от радости глазами. — Но не думал, что он будет настолько прекрасен. Сичэнь, я... Это... Ну...       Всё хвалёное красноречие, как на зло, в миг покинуло Цзян Чэна и он начал запинаться, не зная, как выразить искреннюю благодарность. Чувства внутри бурлили, подобно потоку лавы, сжигающим всё на своём пути, а сложить их в связанную разборчивую речь всё никак не получалось.       Сердце главы ордена Лань пропустило удар и забилось как сумасшедшее. Такая реакция Ваньиня не стоила и самых дорогих богатств и драгоценностей всей Поднебесной. Она была поистине бесценна. Хуань неловко усмехнулся и мягко заверил:       — Простого "спасибо" будет вполне достаточно.       Мочки его ушей предательски покраснели, выдавая волнение, что затопило его душу целиком. На самом деле, он очень переживал. Боялся...сам, не зная чего.       Цзян Чэн на мгновение нахмурился, будто напряжённо взвешивал у себя в голове какие-то "за" и "против", а после снова улыбнулся и несогласно покачал головой:       — Огромное спасибо!!       И бросился Сичэню в объятия, едва не повалив того на землю. Первый Нефрит облегчённо рассмеялся, обнимая возлюбленного за талию, в то время как Ваньинь крепко прижимал к себе мужчину в белоснежных одеяниях за шею. Утыкаясь носом Ланю в плечо и вдыхая любимый аромат лаванды, Цзян Чэн чувствал себя невероятно счастливым, бормоча:       – Спасибо, что ты у меня есть. Я люблю тебя. Правда, люблю. Никогда прежде никого так не любил, как тебя...       В детстве он пережил многие лишения, но за эти несколько лет, что они состояли в отношениях, Лань восполнил всё. Любовь, внимание, поддержка — он вернул долг родителей Цзян в двойном размере.       — Я тебя тоже люблю, Ваньинь, — слышался голос Хуаня, заглушаемый стуком сердца.       В тени плакучей ивы, скрытые от чужих глаз, двое человек, окрылённых самым прекрасным чувством в мире, обнимались, дарили друг другу нежные поцелуи и под мелодичный шорох продолговатых листьев клялись в искренней любви, позабыв о прочих заботах.