Plastinarium

Едва уловимый запах формалина щекочет в носу, в носоглотке оседая неприятным жжением. Внутри стеклянной коробки, склонившись над железным столом со вскрытым телом, которое некогда было человеком, стоит молодой парень в обычной черной байке и темных джинсах, разве что руки по локоть в резиновых перчатках, ярких таких, желтых. Жизнеутверждающих, в общем, крайне месту этому не подходящих, Чонин под нос себе хмыкает. Он стоит один перед этой стеклянной стеной, что его от парня отделяет: его группа осталась в предыдущем зале, застряв с нудным экскурсоводом-старушкой. Они приехали сюда от медицинского университета, зеленые первокурсники, мало представляющие, с чем решили связать свою дальнейшую жизнь. Парни, как дурачки, хихикают над экспонатом с мужскими половыми органами в разрезе, девушки морщатся от специфичного запаха, что, кажется, все здание пропитал, и шепотом обсуждают между собой тельца умерших детей, заспиртованных в круглых банках. Чонину не то чтобы не интересно или скучно, музей и правда потрясающий, но тратить полчаса на пять видов голов лошадей, которые просто сохранили разными способами, не особо интересно. Вот людские тела, да, определенно внимания заслуживают. В самом начале выставочного зала небольшой отдел с костями, пара черепов лежит на железном поддоне, косточки стопы лежат в хаотичном порядке, будто призывая: «Собери меня, я лучше пазла». Скелеты стоят на подставках, хотя правильнее будет сказать – висят, оставшись без мышечной поддержки. Черепа скелетов накрыты шляпами: дань того, что раннее в этом здании была фабрика по изготовлению головных уборов, странно, но редкие дети с родителями в восторге. Работник внутри стеклянного короба сосредоточенно рассекает кожу на предплечье трупа, пластами срезает аккуратно, чтобы не повредить мышцы. Его, видимо, кто-то окликает из рабочих помещений, что спрятаны от глаз посетителей выставки, потому что парень отвлекается от своего занятия, поднимает голову, отвечает что-то и хочет уже вернуться обратно к своему занятию, но на взгляд чониновский внимательный натыкается. Губы пухлые в букву О удивленно складываются, а на лице появляется улыбка, указательным пальцем в перчатке показывает на боковую сторону – там дверь, ее Чонин сам вообще бы никогда не заметил. Как только дверь закрывается за студентом уже по эту сторону стеклянной коробки, в нос ударяет более мощный запах формальдегидов и спирта. Первая реакция – натянуть широкий ворот свитера на нос и дышать по возможности ртом. Работник понимающе смотрит и улыбается, будто извиняется. Парню на вид лет 26-28, темные, немного кудрявые волосы лезут в глаза, и он смешно на них дует, чтобы убрать. В каждом ухе по серебряному кольцу с разными подвесками, в левом ухе нож, в правом – ножницы. Символично, ничего не скажешь. – Немецкий? Польский? Английский? Корейский? – последнее звучит крайне неуверенно и будто в оправдание: – Мне показалось, что ты кореец. Не то чтобы я владел им в идеале, да и вообще, если уж каким-то образом оказался в этой глуши, то определенно хотя бы английский в твоем джентльменском наборе имеется. Чонин теряется на секунду, греется в смущенной улыбке, словно в солнечных лучах решил искупаться: – Польский или английский. Моя мать полька, так что по-корейски немного и с ужасными ошибками. – Тогда советую читать описания к экспонатам на польском, на английский их переводил явно одноглазый и любящий убирать все самое интересное человек. Один здесь или с группой? – С группой, мы из медицинского, – на этих словах шатен едва уловимо грустнеет и кивает, – но они застряли еще в предыдущем зале с экскурсоводом. – Оу, тогда расскажу тебе, если что-то интересно, а потом ты расскажешь другим. А то у нас скоро обед. В подтверждение слов стеклянная дверь снова открывается, впуская крепкого невысокого паренька, который держит небольшую кастрюльку, ручки которой обернуты цветастым полотенцем. – Кристофер Робин, Винни-пух принес похлебку из потрохов вчерашнего трупа. Ah, wir haben noch Gäste! Bist du dabei? – все это с улыбкой до ушей и на мешанине польского с немецким. Оно и понятно, сам музей располагается в немецкой части города, который речкой разделен на две соседствующие страны. – Вот поэтому, Льюис, начальство не допускает тебя до работы с живыми людьми, ты же их всех распугаешь своими шуточками. Парень, которого назвали Льюисом, смешно морщит нос, фыркает и уходит в приоткрытую дверь рабочего помещения, чтобы, видимо, освободить руки от ноши, потому что через пару секунд слышится: «Эй, Крис!» и средний палец в дверном проеме красноречивее всех остальных слов. Чонин смеется с такого ребячества, ямочки на щеках показывая, и Крис смотрит как-то странно, но улыбку зеркалит. У него тоже ямочки, миленько. – Что ж, видимо, образ серьезного работника безнадежно разрушен, так что спрашивай, что интересно, грузить медицинской терминологией не буду. Надеюсь, этот парень, – короткий кивок в сторону трупа, – не будет против, если разговор пойдет не про него. Как студенту, Чонину по-хорошему бы только про тело на секционном столе и спрашивать, но живой парень напротив настолько интересен, что сотня и один вопрос в голове. «Его имя Кристофер? Где он вырос? Откуда знает немецкий? Нужно ли медицинское образование, чтобы здесь работать? Давно ли он тут? Быстро ли привык к этому специфическому запаху? И пахнет ли он так же дома?» Последний вопрос с губ срывается бессознательно, видимо, токсины в воздухе отравили его мозг, иначе объяснить нельзя, зачем ему эта информация. Волосы свои выбеленные неловко ерошит и застывает в нерешительности, ожидая, что его вежливо попросят выйти за стеклянную дверь и за собой закрыть. Крис смеется открыто, глаза щурит, в уголках собирая сеточку из морщинок. Смущается, хочет лицо руками прикрыть, но на них все еще желтые резиновые перчатки, и это почему-то снова вызывает приступ смеха. Чонина прошибает осознание – это тот самый момент, когда мир в твоей голове переворачивается, и ты не можешь передать словами, что ты чувствуешь. Он словно проваливается в этот момент, наполненный смехом малознакомого парня, тонет в нем... и, нет, спасательный круг не нужен, он не против с головой и не выплыть. Но время слишком неумолимо, кадрами мелькает перед глазами. Вот маячит его группа, возглавляемая неутомимой старушкой, в начале зала со стеклянным коробом, внутри которого, над мертвым телом, зарождается что-то новое, робкое, нежное. Вот Льюис зовет коллегу, у них и правда уже время обеда. Вот тело на секционном столе накрывает простыня и желтые перчатки сняты. Вот мокрые после мытья пальцы на чониновском запястье, блондин замечает ногти с облупившимся черным лаком. И шепот жаркий (ему ведь не кажется?) куда-то в область щеки: – Имя и правда Кристофер. Но зови меня Крис. Приходи за ответами после экскурсии, если сможешь. Я буду здесь. Вроде обещание чего-то большего, а вроде и нет, просто, может, Крис человек такой гиперответственный и не хочет его в неведении оставлять. – Пани Анита, там свежие умы, жаждущие знаний прибыли, займетесь ими? – работник к коллеге обращается. Чонин только сейчас замечает женщину, которая заходит и направляется к секционному столу через один от рабочего места шатена. По лицу видно, что она от такой идеи не в восторге, но кивает согласно. Крис рукой машет на прощанье, улыбается, ямочками светит и скрывается за дверью, где его, по-видимому, ожидает Льюис и суп из потрохов. Чонину хочется верить: в кастрюльке было все-таки что-то повкуснее. Ждет терпеливо, пока вся группа набьется в стеклянное пространство, встает со всеми возле другого трупа, вдыхая новую порцию формалина, слушает, но не слышит объяснений той самой пани Аниты. Понимает, что шанса получить немного времени после выставки целый ноль и без десятых. Так и ходит до конца экскурсии послушным щенком с пустым взглядом, в голове неразбериха, в ушах вата, сердце неровно ритм отбивает. Садится в автобус, взглядом к окну прикипая, по ощущениям теряя часть себя где-то в залах выставки, точнее, в одном конкретном. Он знает, что вернется, обязательно вернется за своими ответами. И возвращается через долгих три недели. Путь до города, в котором Крис, не близкий и не самый удобный, да и занятия, коллоквиумы, зачеты. Первый курс медицинского наполнен бесполезными предметами, нет, ну, правда, зачем ему экономика. Голова грозится разорваться от количества знаний, которые в нее старательно пытаются запихнуть. Билет на выставку куплен, вдох-выдох, решительности ноль, может, он все не так понял, придумал то, чего не было, токсины мозг отравили. Но он уже здесь, лучше отодрать пластырь быстрым движением, у него было достаточно времени подумать. Первый шаг ватный, неуверенный, второй лучше, третий, четвертый, и он не замечает, что бежит, направляясь к стеклянному кубу, там сокровище спрятано. У сокровища глубокие тени залегли под глазами, закушенная губа и новый мертвый клиент. Чонин смотрит сквозь стекло, легкое чувство дежавю. Ждет, пока заметят, дышит неровно, сердце тоже не в такт. Замечают спустя десяток мучительных минут, улыбкой теплой одаривая. Так и смотрят друг на друга, как дурачки, улыбаются. За это время волосы у Криса еще отросли, кудряшки так и норовят скрыть глаза внимательные, темные омуты. Жестом Чонина зовет к себе и вместо приветствия: – Знакомься, это Берт, – и рука трупа машет блондину, управляемая рукой в неизменных желтых перчатках. Чонина так и подмывает спросить, единственный ли это яркий аксессуар в повседневном образе Криса, потому что сегодня на нем темно-серая кофта и темные широкие штаны. Другие цвета под запретом или как? Но у них намечается разговор поинтереснее, потому что от волнения или от запаха формалина снова мысли куда-то не туда: – А у вас женщины-то бывают или ты парней предпочитаешь? – Предпочитаю, – слишком честно. Слишком неожиданно? – А он симпатичный. Был, – Чонин в замешательстве, смущенно пытается тему перевести. – А я? – с ним играются, шкодливая улыбка и глаза теплом горячего шоколада топят. Он не против принять правила игры, тем более вдвоем играть веселее. Ставит все на черное, у Криса, видимо, цвет любимый. Комбинация беспроигрышная. – Ты определенно в моем вкусе, а вот бывшеживой материал – не очень. Но если что-то поменяется в моих предпочтениях, дам знать. Шатен фыркает, поворачивается к телу, простыню заботливо до подбородка натягивает: – И не говори, приятель, молодежь нынче пошла, заигрывать он – пожалуйста, а имя даже не сказал, – а сам еле смех сдерживает, губу прикусывает, чтобы не рассмеяться. Чонин застывает, ресницами растеряно хлопает. И правда ведь, свое имя он парню не говорил, к месту не пришлось, забылось. – Ян Чонин. Крис кивает, губами шевелит, повторяет, словно на языке имя катает, пробует. В ладоши хлопает, будто решает для себя что-то. – Хочешь не занудную экскурсию по этому месту или одного раза хватило? Блондину очень хочется. Потому что из прошлой поездки ничего не помнит, потому что сейчас с Крисом. Ждет, пока тот закончит с трупом, руки помоет. Выходят из стеклянного помещения, и Крис ведет его к рабочим местам, где его коллеги работают над окончательным вариантом экспонатов для выставок. В воскресенье рабочие столы пусты, только тела, утыканные иголками, чтобы форму держали, служат им компанией. Чонин делает пару фотографий: в тот раз фотографии делать было запрещено. Приватность работников – святое дело. Да и не до фотографий немного было. У экспоната-женщины в руке мужские яички, в другой руке зеркало, и она явно считает себя неотразимой. Блондин считает, что у кого-то чувство юмора странное. Крис рассказывает много интересного о работе, но ни слова о себе, и у Чонина зудит под ребрами: ошибся, не так понял намек, и был ли он вообще. Но тогда что это за сценка была над трупом? Вопросы становятся не такими уж и значимыми, когда рядом со стендом, где сердце размеренно бьется, Крис берет его ладонь и кладет на свою грудную клетку, где под кофтой сердце настоящее бьется. Вот так, без слов, но все понятно. Они молчат, пальцы переплетены, просто так вышло по наитию, пока возвращаются в зал с телами. Крис предлагает прогулку по городу, чашечку кофе в уютном, теплом заведении, он такое знает. Потому что у Чонина пара часов до обратного автобуса, поздней осенью темнеет рано, ответы не получены, а о личном, да и о работе на работе – увольте. Он отпрашивается у Льюиса (блондину прям интересно, они всегда мы с Тамарой ходим парой?), наверняка сочиняя захватывающую историю о Кристофере Робине, который отправится в захватывающее приключение за медом, чтобы порадовать своего друга Винни. Реальность немного прозаичнее, отработать дополнительную смену за коллегу и пирог яблочный с корицей из местной пекарни. Блондин про себя усмехается, сладкое в этой истории все-таки фигурирует. Приватность одного работника музея все-таки нарушена: у Чонина на телефоне теперь пара смазанных фотографий красивого старшего. Ему, конечно же, говорит, что здание фотографировал, посмотри, какое красивое. Кофе заказан, столик возле окна занимают, по стеклу гирлянда теплым желтым светом. Крис отвечает на все вопросы, что бесконечным потоком льются. Рассказывает, что живет в польской части этого города с детства, что ему 26 лет, что немецкий выучил, уже работая в Пластинариуме. И видно сразу, что ему нравится работа, за четыре года не наскучила, это место он ласково называет: «Дом с молчаливыми друзьями». – Я же мясник по сути. Медицинского образования нет, знай себе тело разделывай, да в атлас подглядывай, чтобы не накосячить. Смеется, что поляки – ребята интересные, решили еще раз колесо изобрести и буквально все в медицине назвать своими названиями, чтобы жизнь медом не казалась. Поэтому и учить в два раза больше в самом начале приходилось. И к запаху быстро привыкаешь, хотя с непривычки голова болит и спится плохо. Младшему кажется, что он успел только вдохнуть-выдохнуть и время закончилось, подошло к концу слишком быстро. Крис провожает до автобусной остановки, пока идут пальцы о пальцы цепляются, теплом делятся, губы в улыбке перманентно, суперклеем приклеили. Чонин ему тоже много информации говорит, нужной и ненужной, просто вечер такой, молчать не хочется. Автобус уже стоит, призывно ходовыми огнями светит – садись и уезжай. Парню уезжать не хочется, хочется день зациклить, голос Криса слушать, пальцы переплетать, гулять по уютным улочками, пить горячий кофе и смотреть на желтоватые огоньки. Старший обнимает напоследок, а Чонин носом ему холодным в неприкрытую курткой шею слепо тычется. Тот хихикает теплым дыханием по макушке младшего. Никто никому ничего не обещает, телефонами обмениваются только. Оба знают, что не в последний раз, слишком зацепило. Крис дома пахнет домом, уютом. Никакого намека на запах, который тот мог принести с собой с работы. Это Чонин узнает сам, когда возвращается в город уже не к выставочным экспонатам и музею, пытаясь этим во второй приезд оправдаться: не, ну, мне надо для образования, а к конкретному человеку на рождественские праздники. У старшего квартира под самой крышей, окна огромные, но на удивление тепло. Пахнет смесью пачули, шалфея, мускуса – запах любимой свечки хозяина квартиры, запахом дерева и книг – на потолке деревянные балки, и у младшего ощущение, что он в библиотеку попал. Книги буквально везде, забытый томик на кухонном столе с закладкой в виде проспекта из музея, книги служат подставкой для телевизора, книга по психологии на краю синтезатора. В ответ на вопросительный взгляд: – Играю для своего удовольствия. Вот так просто. В городе, куда они выбираются вечером после короткого сна Чонина и вкусного обеда-ужина, который старший приготовил, вовсю рождественское настроение, и не поддаться ему невозможно. Крис покупает какое-то ненормальное количество гирлянд, ему столько не надо, разве что младшего с ног до головы обмотать и вместо елки поставить. Покупается также несколько бутылок красного сухого, куча специй и апельсины с яблоками. – Про запас. И вообще ничего такого, у нас будет фруктовая диета, – у старшего смех звонкий, в глазах шальные бесята костер разжигают. Рождественская ночь уже завтра. Улочки узкие нарядные, все в огнях, из кофеен и пекарен по-домашнему тянет корицей и сдобой, люди счастливые, все вокруг такое сказочное. И Чонин взаправду ощущает себя в сказке, когда старший наклоняется и целует в щеку, невинно, мягко губами прохладной щеки касаясь, пока они стоят в очереди за яблоками в карамели. И как-то резко яблоки неинтересны становятся, а мягкость губ хочется не только щекой ощутить. Желание поцеловаться свербит, губы нетерпением покалывает. Или все-таки морозом? Они целуются, когда развешивают купленные огонечки. Наматывают их на балки деревянные, раскладывают по книжным корешкам, в телевизоре потрескивает изображение огня в камине, а на телефоне у Чонина – плейлист старых американских рождественских песен. Атмосфера настоящего волшебства, их губы встречаются, разъединяясь на короткий миг, чтобы с новой силой, жарче. Языком по нижней влажно, внутрь рта нетерпеливо толкаясь, сопротивления ноль – только смирение и жгучая потребность в еще, умоляю, Крис. Младший пальцами запутывается в кучеряшки, чтобы за волосы оттянуть немного, у шатена губы ярко-красные, влажные, невозможные. Со стоном младший сам к этим губам жмется, языком лижет, жарко встречая чужой своим. – Нам... Надо… Притормозить… – старший слова выдыхает в приоткрытые губы в перерывах между поцелуями. Чонин кивает: кому надо, пусть притормаживает, ему не надо, ему сейчас так хорошо, что на тормоз жать себе дороже, целовать продолжает, губу нижнюю зубами царапает. Крис рычит натурально в губы, младший вибрацию языком слизывает. Не может остановиться, это словно у ребенка леденец отобрать – великий грех, такое не замолить за всю жизнь. – Невозможный, – парень бормочет, ладонями за бока обнимает, а потом резко на руки блондина поднимает и несет на кухню, сажает на кухонную поверхность рядом с плитой. Вздох удивления сменяется глухим стоном боли – приложился затылком о шкафчик. Старший губами по щекам мажет, извиняется, не хотел, ему правда передышка нужна, не вывозит. Чонин притихает, коленками голыми светит, ткань шорт задирается, кусочек молочного бедра миру являя, пятками в теплых носках почти неслышно ударяет в дверь шкафчика, что под ним. Следит внимательно лисьими глазами, как бутылка вина с приятным звуком открывается, палочка корицы, гвоздика и перец звонко о дно железной кастрюльки бьются, запах цитруса по кухне стелется, блаженством застывая на рецепторах. Крис за сахаром тянется, попутно коленку младшему целует и чуть выше, носом ведет, выдыхает тепло, так уютно-интимно, будто младший всегда тут был. Возбуждение словно магма, тягучее, иногда вспышками яркими, когда до физического контакта, но, кажется, блондин начинает понимать про притормозить. – Чонин, ты любишь послаще или..? – Кажется, я люблю тебя, – или не понимает. Поезд уже набрал полный ход, забрасывайте уголь в печку и разгоняйтесь в надежде, что рельсы исправны и на пути нет ремонтных работ. Крис старался, правда, старался ясность ума сохранить, выдержку проявить, но младший просто шансов не оставил. Плита грустно пиликает, гаснет, терпко пахнущий напиток лениво булькает, парень взгляд в нем свой топит. Молчание ненапряжное, Чонин сказал, что хотел, что на уме было, не страшно, если не ответят, было бы классно, конечно, но ничего, если нет. Старший подходит в упор, смотрит темными глазами, в них зрачок радужку поглотил, черным топя, младшему из этих топей не выбраться, да и желания нет. Коленки приглашающе разводит, чтобы ближе, кожа к коже. Пальцы Криса по шее вниз скользят легко, еле касаясь, ворот майки оттягивают, губы горячие путь пальцев повторяют. Младший в пояснице прогибается, подставляясь под касания губ, пальцев, под тепло, которым щедро одаривают. Наверное, старший хотел бы все правильно, на кровати под успокаивающую музыку, ароматические свечи разжечь, но выходит, как выходит. Может, запах глинтвейна мысли путает, пьянит, а может, напряжение, не отпускающее с самой первой их встречи, неумолимое, избежать столкновения изначально было невозможно. Блондин руки поднимает, помогая майку стянуть, небрежно брошенный кусок ткани оседает на спинке стула. За сильные плечи напротив цепляется, бедра приподнимая, шорты вместе с бельем нижним на пол летят. Поверхность шкафчика кожу голую холодит неприятно, плечами передергивает, мурашки сгоняя. Обжигающие пальцы старшего на бедре, косточку гладят, а губы выцеловывают один ему ведомый путь, что по бедрам младшего пролегает. Чонин буквально зажат между холодом и пламенем, как личность исчезает, к ногам старшего осыпаясь, когда губы шатена члена касаются, невесомо, крыльями бабочки кожу чувствительную задевая. Он плечо старшего находит, пальцами до побеления стискивая, ему необходимо заземлиться, эмоций много, через край, гляди – смоет в открытый океан. Смотреть вниз невозможно и невозможно не смотреть, потому что есть что-то завораживающе-запретное в том, как головка члена, блестящая от слюны, по губам парня проезжается, рот приоткрывается приглашающе. И младшего словно на волнах, вверх вниз, затылком снова бьется от шкафчик, стонет – не от боли. Крис неторопливо насаживается на член ртом, языком ощутимо на корень давит, губами скользит по длине, пальцами все также бедра гладит. Слишком чувственно, медленно, тягуче. Разрядка где-то близко, головка у младшего более выраженной становится, словно набухая, стоны громче и пальцы на плечах то ли оттолкнуть пытаются, то ли сильнее притянуть. Темп быстрее, член глубже, старший чувствует, как стенки горла спазмируются, стонет, вибрацию по члену посылая, и Чонин не выдерживает: кончает, стон на высокой ноте обрывается, в тяжелое дыхание переходя. Крис глотает, языком вылизывает по всей длине, лбом в живот упирается, отдышаться пытается. А потом отстраняется, и улыбка у него довольная такая, губы красные, припухшие, развратные, в уголках немного слюны собирается. Чонин словно пьяный, от оргазма еще не отошел, тянется пальцами, чтобы очертания чужого члена в свободных спортивных штанах ощутить. Губы влажные напротив облизывает, пробираясь под резинку белья, большим пальцем по головке ощутимо проезжается, влагу размазывая. Старший с такого рычит утробно, и дыхание поверхностное, быстрое – загнанный зверь. И вместе с тем лбом доверчиво в ключицу младшего жмется, в кулак тому толкаясь. Немного сухо, но сил прервать это безумие даже на мгновение нет никаких. Ему не так уж и много надо, Чонин чувствует, как замирает старший в его руках, на ладонь теплая жидкость попадает и в районе ключицы боль от укуса разливается приятная, сладкая. Крис шепчет, как заведенный: «Прости, прости, прости», и языком укус лижет влажно, раскаянно. «Точно зверь», – думает младший. Их рождество наступает на день раньше, думается Чонину, когда старший уносит его на руках в кровать и шепчет на мягких простынях тихое люблю. Свой главный подарок он уже получил. Теперь младший тоже пахнет домом Криса. И самим старшим – запахом моря, легким, ненавязчивым, слегка солено-терпким. На нем байка старшего, он ее забирает с собой как залог, как обещание, что скоро вернется. Обязательно вернется.