ступить за порог её голоса.

      — Я ступила за порог твоего голоса, когда услышала всхлип со страхом и стон, совсем не твой, — проходит в комнату к девушке, чьи глаза сейчас кажутся до жути испуганными.       Виолетте страшно одной, она боится грозы и молний, бьющих о землю своим зарядом. Её устрашают звуки на улице, да и под дождь она старается не попадать, мало ли, гроза начнётся.       Она выглядит абсолютно беспомощной, будто приклеенной к стене, лёжа на кровати. Только свет из окна, который пускает луна, открывает взор на встревоженную мимику лица. Руки от нервов дрожат, а ноги её будто живут своей жизнью, забыв, кому они на самом деле принадлежат.       Лизе по-настоящему одногруппницу жаль, она никогда не видела её такой и не имела представление о том, что такой человек, как она, всё же может чего-то бояться. Со стороны она улыбчивая и бесстрашная, совсем не такая, какой её показывает луна.       Пряди волос непослушно падают между глазами на нос, а взгляд мечется по комнате, в желании успокоиться и от этих мыслей себя отдёрнуть. За окном всё ещё сверкают удары молний, и где-то совсем рядом слышно, как валятся деревья, попав под убийственный, тяжкий напор.       — В твоих глазах читается встревоженность, ты так пытаешься её от себя отпугнуть? — подходит тихонько и садится рядышком, руку на плечо дрожащей укладывает и гладит.       Она понимает, что Виолетта считает её странной и не из этого мира, со своими заумными речами, но пройти мимо не может. Молчать и просто уйти не позволит себе никогда, если человек к себе учуял опасность. Всегда помочь будет рада чем сможет, лишь бы прогнать такой яркий испуг.       — Чего ты пришла, бля? — в прокуренном и картавом голосе слышится сильная дрожь, глаза сейчас будто заплачут, и дёргается правая бровь.       — Пришла помочь, как только поняла, что ты чувствуешь себя плохо. Поделись со мной, чего ты пугаешься так, почему так горько плачет душа? — ладонь не убирает, нежно проходится по руке от плеча и до локтя.       Садится на колени напротив её живота, приподнимает и поближе к себе тянет, чтобы крепко Виолетту обнять. А та не отталкивает, нет тех попыток, что ранее были.       Всё в новинку опять.       Она наоборот прижимается крепко, и слышится самый болезненный всхлип, в моменте самой хочется плакать, но нужно быть сильной, хотя бы здесь. Ладошками нежно оглаживает спину, пытаясь тревогу её разогнать.       Решает молчать, ведь так будет лучше, не хочет её в своём страхе заставить летать. Малышенко на колени сверху залезает, становясь выше на полголовы, руками обхватывает шею и воет, уже не скрывает, как сердце болит.       — Я боюсь грозы нахуй, она меня пугает, — шепчет и задыхается будто, захлёбывается в собственных горьких слезах.       Андрющенко валится с ней на кровать, позволяя улечься удобнее сверху и сердцем к сердцу поближе лежать.       На утро Малышенко себя винит очень в том, что проявила слабость к человеку, которого всё время считала заучкой. Смеялась с неё, с её красивых речей, но хотела всегда побыть на её месте, понять, интересно ли с литературой под ручку летать.       Говорит, чтобы та забыла о ночных слезах, услышав лишь то, что Лиза могила. Андрющенко правда будет молчать, никому ни за что это в жизни не скажет, доверились ей, о личном всегда нужно молчать.       Думает об одногруппнице много, подсматривает исподтишка, пока та в её сторону даже взгляд не роняет, стесняясь того, что было вчера. Хочет сильной казаться в чужих глазах, это видно теперь даже издалека.       Возвращаясь в общагу с пар, понимает, что сзади идёт её компания вся. Они шепчутся что-то, а Лиза вслушивается в слова. Среди них Виолетты нет, что радует очень, а они всё идут, прямо за ней по пятам.       — Лизка, — кричит Мишель, — остановись, а.       Это с насмешкой звучало, тяжело не распознать. Девушке ничего не остаётся, кроме как остановиться и позволить им в расстоянии ближе с ней стать.       — Что-то хотели? — всматривается каждому человеку в глаза и пытается в них подвох поймать.       — Не знаешь случайно, чего это Вилка такая кислая? Типо, она вроде такая, как и раньше, а вроде, бля, и нет. Она даже идти с нами отказалась, выбежала как ошпаренная, даже не попрощалась, — в разговор вклинивается Захарова.       — У неё спросите, она же ваша подруга, а не моя. Или вы считаете, что если я живу напротив её комнаты в общаге, то я всевидящий и у меня глаза в каждом уголке её личного пространства? — договаривает и разворачивается, уходя и не желая разговор продолжать.       Она личное не разглашает никогда, это низко и противно. Нарушение обещаний — слишком низкий проступок для Лизы. Она сама по себе не такая. Кажется, будто Андрющенко создана для хранения чужого внутреннего мира.       Хранительница чужих секретов и слёз.       Как только оказывается в общаге, улавливает запах приятный на кухне, не пойти на него не может. Она знает, кто готовит, душу свою в готовке изливает молча.       Как только Виолетту замечает, улыбается широко, проходит в комнату, слыша тихий, лёгкий плач. Приобнимает её сзади, не замечая даже вздрагивания, руку прикладывает к сердцу, улавливая быстрый стук.       — Твоя душа всё так же плачет, но хочет тихо увильнуть? — кивок лишь видит, продолжать решает. — Расскажи мне, как жить тебе невыносимо, я постараюсь разукрасить цветом твою серую картину.       — Ты иногда так скажешь красиво, аж дрожь по коже ебашит. Я так не умею, — разворачивается, понимая, что их лица находятся в сантиметрах друг от друга, но не отходит.       Лиза отходить и не собирается.       Она лицо рассматривает чужое, красивое. На губы взгляд устремляет, а когда поднимает на глаза напротив, видит, как излучают они всю свою игривость. Слёзы будто рукой сняло в момент, но рана с сердца не ушла, у неё будто пожизненный абонемент.       Руки на чужую талию аккуратно укладывает, под мешковатой одеждой чувствуя фигуру подтянутую. Чувствует, как по телу пробегает дрожь, но желания нет прогонять её прочь.       — Хочешь пластырем заклеить идеализм разбитый? Знаешь ли ты, сколько их понадобится, чтобы по частичкам себя заново склеить? — проговаривает, пока они взглядом встречаются вновь, выключает тихонько сзади плиту.       — Будь моим пластырем, Лиз, или я много прошу?       Расстояние между их губами мгновенно сокращается, пока в сердце весна повсюду разрастается. В поцелуе медленном и чувственном сливаются, себя всю отдают и не держат в руках. Тепло разливается по телу мгновенно, становится душно не только одной.       — Видимо, всевидящая и всё знаешь, — произносит знакомый голос за спиной, пока они неохотно разрывают поцелуй.       Виолетта тут же хочет что-то сказать, но Лиза её за руку быстро хватает и к себе в комнату ведёт, потому что был бы разговор без конца и края.       Малышенко с девушкой хочет слиться, быть одним целым и ею напиться. Жажду убрать раз и навсегда, целовать её тело, что в родинках всё, обнимать её крепче в громкую грозу.       И когда молния будет о землю бить, прижиматься поближе на страх свой и риск.       Ви совсем всё равно, что же скажут другие, и на чувства чужие ей тоже плевать. Ей нужна была Лиза всё это время, чтобы вместе с ней свой уют создавать.